Освободившись из стальных объятий в момент непродолжительной паузы после оргазма, я доковыляла до стола и выпила еще. Мне нужна была новая порция алкоголя, былое опьянение выветрилось за полчаса кувырканий и жесткого секса. Хименес тотчас настиг меня и грубо склонил на глянцевую поверхность. Я послушно раздвинула бедра и с остервенением ждала, когда он вгонит в меня свой таран. Это вторжение было очень болезненным, я чуть не потеряла сознание, но тотчас приказала продолжать. Эктор был только рад, все глубже и резче погружая в меня свой громадный член. Любое наше движение, порыв сопровождались сильным грохотом от крушения мебели или падения каких-то предметов. Хименес затащил меня на стол и набросился сверху, прижимая к поверхности своей мощной грудью. Его руки жадно массировали мои бедра и, всякий раз, когда входил, его пальцы буквально впивались, стараясь плотнее прижать друг к другу наши тела. Мою страсть это распалило еще больше, я ловко поменяла нас с аргентинцем местами. Теперь он уже лежал покорно на столе, а я во всем своем великолепии сидела на нем. Хименес даже на минуту замер, пожирая глазами мою плоть. Я слегка приподнялась, соскользнув с его каменного члена к самой головке и, едва поиграв огненным наконечником со своим влагалищем, что было силы вогнала его в себя. Хименес зарычал и кинулся к моим соскам, но я беспощадно оттолкнула его обратно и вновь проделала то же самое. Клянусь, в его глазах танцевало безумие, он сию минуту хотел порвать меня на клочки, а я все оттягивала момент, грациозно танцуя перед озверевшим мужчиной и крепко обнимая влагалищем его пульсирующий член.
Я изводила его подобным образом еще некоторое время, уж очень мне сегодня хотелось выместить свою злость на ком-то. Но, в конце концов, природная похоть взяла верх, и своей грубостью, настойчивыми и резкими движениями по его фаллосу заставила любовника излиться в меня. Потом я снова выпила текилы, восполняя градус алкоголя в организме, на сей раз не стала церемониться с емкостями и приложилась к горлу бутылки. Потом в пьяном бреду наговорила Хименесу кучу гадостей и выпроводила с миром.
Мне нельзя проигрывать. Никогда и ни при каких обстоятельствах, ведь я даже от десяти крупных побед не испытываю столько радости, сколько дерьма оставляет в моей эгоистичной, гордой душе одно рядовое поражение. Закурив, я села в кресло на веранде и накинула поверх нагого тела шерстяной плед. В голове не было мыслей, в голове проносились воспоминания… Я достала из ежедневника сморщенную щепку тисового дерева и крепко сжала в ладони. Этот прием с самого детства был единственным моим спасением от уныния, эта щепка была единственным символом моей ненависти, моей любви, меня самой…
Отца похоронили на кладбище Хануэлла. Восточная часть парка – лес в чистом виде. От матери тащило недельным перегаром и сладостью утренних сексуальных утех с молодым любовником. Все эти люди, бесконечные вереницы коллег, партнеров, владельцев фондов, мелких чиновников и прочих нахлебников и попрошаек вызывали у меня отвращение и тошноту. Меня душили их лживые слова сочувствия и провоцировали рвоту бездарно отрепетированная мимика соболезнования. Моя мать иного и не заслуживала, сама не утруждаясь правдоподобной игрой, она едва подавляла зевки и все время поглядывала на часы в ожидании того момента, когда снова сможет стонать от оргазма в объятиях нового воздыхателя.
Женщины бросали оборванные сухие фразы, зато мужчины воздавали сполна за неучтивость жен. Они обнимали маму слишком уж интимно, будто невзначай касались ее полуоткрытой груди, скользили сальными ладонями по ее ягодицам. Украдкой, пока никто не видел, она игриво наглаживала через штаны их сморщенные пенисы, а на лице то и дело мелькала жажда оргии. Среди всего множества мужчин, пришедших почтить память моего отца, не набралось бы и пяти, с которыми б не переспала моя мать. Аналогичная ситуация была и с отцом, всех этих надменных светских шлюх я видела перегнутыми на нашем обеденном столе. Они извивались на его члене, точно самые дешевые проститутки Чипсайла, но здесь таскались с таким горделивым видом, будто подарили миру второго Христа.
Я стояла за огромным тисовым деревом, когда гроб с его телом предавали земле. Мои онемевшие то ли от ледяного сентября, то ли от непроизвольно и чересчур применяемого усилия пальцы крепко вцепились в его кору. Кроме голубых глаз, это все, что осталось мне от папы на память – щепка тисового дерева, под которым он обрел вечный покой. А вскоре я потеряла и мать. Нет, она не умерла – она меня бросила, сбежав с тем самым проходимцем на две недели. Органы опеки до заседания суда передали меня в приют. Слушанье длилось недолго, мама особенно не настаивала на своих правах, даже отказалась от государственного адвоката для защиты своих интересов.