Я сидела на стуле перед самой дверью зала заседаний. Пристав, который должен был следить за мной, в противоположном конце коридора по телефону кадрил какую-то девицу. Сперва я молилась, чтобы он заткнулся хоть на мгновение, надеясь услышать хотя бы отрывочно, как моя мать молит суд не отнимать у нее самое дорогое в жизни – меня. Но когда до меня стали доноситься ее безразличные фразы, ее умышленно бредовые отговорки, я жалела, что не родилась глухой.
Это был последний в жизни раз, когда я плакала… Тыльной стороной ладони, я смахивала ручьи слез со своих щек, снова и снова, а они предательски струились опять. Глаза щипало от слез, душу – от обиды. Я даже не сразу заметила, как на соседний стул усадили мальчика. Только когда работница суда крикнула моему приставу, чтобы тот последил еще и за парнем, я опомнилась. Еще хлюпая и вздрагивая от внутренней истерики, я украдкой глянула в сторону мальчика, в душе надеясь, что у него такая же ситуация, как у меня. Мне было трудно научиться справляться с горем вот так в одиночку, как волчонку, поэтому я хотела чувствовать рядом чужое горе.
Наши взгляды встретились, правда, я свой отвела почти сразу. А он, похоже, все это время смотрел на меня. Прямо, открыто. Худощавый и высокий, он был старше меня лет на пять.
— Как тебя зовут? — спросил парень, как будто желая меня отвлечь.
— Алисия, — хлюпая, ответила я не сразу.
Тогда он хотел сказать еще что-то, но из соседнего помещения вышла женщина в очках, та самая, которая привела моего друга по несчастью и чуть слышно сказала:
— Нас ждут, идем, мальчик.
Ее «мальчик» прозвучало ужасно безлико, но парень не обратил никакого внимания на такое обращение. Он поднялся и вместо того, чтобы пойти вслед за женщиной в очках, приблизился ко мне. Его худощавая рука заботливо погладила мои волосы, а сам он по-взрослому нахмурился и озвучил мысли в форме риторического вопроса:
— Тебе больно…
Я опустила глаза, стыдясь вновь хлынувшего потока слез. Пальцы судорожно теребили тисовую щепку. Заикнувшись на полуслове, я призналась больше самой себе, чем ему:
— Да…
— Тогда я заберу с собой половину твоей боли, — решительно ответил мальчик и, взяв из моих рук обломок кладбищенского дерева, он разломил его пополам.
Одну часть он передал мне обратно, а вторую сжал в ладони. Я не знала, что ответить, даже не знала, что чувствовать… Это был последний раз, когда кто-то проявил заботу по отношению ко мне. Он искренне желал забрать мое горе, а я минуту назад надеялась, что ему сейчас так же плохо, как и мне. Теряя терпение, женщина в очках окликнула парня уже строже, и он вынужден был подчиниться. На прощание мальчик снова коснулся моих волос и едва заметно улыбнулся. Это был последний раз, когда кто-то касался моих волос…
Вскоре вызвали и меня. Пристав, «стороживший» меня, мигом подлетел, будто все это время неусыпно следил за мной.
— Что это у тебя в руках? Не вздумай мусорить в здании суда, — он пожурил меня на публику, нахмурив брови так осудительно, словно я обвиняюсь в тяжком преступлении.
Меня привели в душный зал, где все без исключения присутствующие наблюдали за мной, точно воодушевленные туристы перед клеткой с детенышем шимпанзе. Судья в бесформенном парике с почти бараньими вихрами была на редкость вежлива и мягким голосом попросила сесть на стул по правую руку от нее. Она сообщила мне о том, что хочет получше узнать о нашей семье, о том, хорошо ли мне живется с мамой, со всей серьезностью попросив говорить ей только правду и ничего не скрывать. Сразу после этих пояснений, она принялась задавать мне вопросы. Я же делала то, что мне настоятельно не рекомендовала судья – лгала. Нет, скорее это моя давным-давно зародившаяся, но только теперь оформившаяся ненависть лгала за нас двоих, я сказала, что ненавижу мать, что она меня била и сношалась в моем присутствии с многочисленными любовниками. С непроницаемым, полным уверенности лицом я заявила, что лучшим поступком в ее жизни стало то, что она сбежала со своим хахалем и оставила меня в покое.