— Это я во всем виноват! — с ходу заголосил он. — Угораздило же брякнуть: «Не хочешь замуж — уходи от него!» Вот Кейт и уходит. Моя вина, кругом моя!
Вне себя от брезгливой жалости, Джосс налила Леонарду щедрую порцию виски, но разбавить забыла, и он так раскашлялся, что опять залился слезами. Правда, это его отвлекло.
— Я не нарочно! — пробормотала Джосс, которую замутило от запаха спиртного. — И вовсе это не твоя вина, не говори ерунды. Мама уходит не от Джеймса… вообще не «от», а «к». К комнате, ясно?
— К какой еще комнате? — опешил Леонард.
— В Осни. Такая вся расчудесная комната. Меня она туда тоже тащила, но я отказалась. Джеймс разрешил мне остаться.
Леонард окончательно отвесил челюсть:
— Да ты что?! Нельзя тебе оставаться здесь без матери! Девчонка и два посторонних старых мужчины… этого только не хватало!
— Плевать мне на то, что можно, а что нельзя! — сказала Джосс дрожащим голосом. — Это мой дом, я здесь живу!
Долго-долго Леонард смотрел на нее из своего продавленного кресла. Потом вздохнул и пожал плечами:
— Да, наверное, это так.
…Теперь, лежа в постели посреди настороженной тишины, прослеживая взглядом знакомые трещины в потолке, Джосс говорила себе: «Это мой дом! Сюда за мной заехал Гарт, хотя я и не хотела этого — не хотела, чтобы он видел, где я живу, потому что думала, что ему не понравится, просто не может понравиться. А он сказал, что это потрясающий маленький особнячок. И Джеймс ему понравился — весь такой опрятный. Мамы дома не было, и я не знаю, что бы он…»
Девочка встрепенулась. Мамы дома не было и уже не могло быть — долго, а может даже, и никогда.
— Кейт согласна, — сказал Джеймс перед тем, как все разошлись по своим комнатам. — Мы договорились так: можешь навешать ее в любое время, и если захочется, оставаться на ночь. Только предупреждай, ладно?
Он был такой… такой непривычный, что Джосс ощутила мимолетное смущение, в самом деле как с посторонним. Зато все устроилось. Интересно, спит уже Леонард или просто лежит с закрытыми глазами, прямой, как палка, со сложенными на груди руками, в дурацкой пижаме, застегнутой по самое горло?
Придвинувшись к смежной стене, Джосс тихонько постучала по ней костяшками пальцев. Не получив ответа, постучала снова. Тишина.
Жаль, подумала она. Хотелось с кем-то поделиться событиями этого вечера, и первым на ум, как ни странно, приходил именно Леонард. Ему бы Джосс с радостью поведала, что в кино Гарт ее обнял, склонился к самому уху и прошептал: «Знаешь что? Ты чертовски сексуальная девчонка!» Одна мысль об этом вызывала во всем теле что-то вроде приятной щекотки. Она — и вдруг сексуальная!
Джосс тихонько засмеялась, думая: а вот маме она об этом не расскажет ни за что на свете.
Беатрис Бачелор тоже не спалось. Она даже не лежала в постели (там по-хозяйски расположилась ее полосатая компаньонка Кэт), а сидела в кресле перед обогревателем. Даже в молодости не умевшая подолгу предаваться сну, сейчас она тем более не была к нему расположена. Слишком над многим требовалось поразмыслить, слишком многое взвесить.
Тишина и мрак не беспокоили Беатрис (человек с трезвым, рациональным подходом к вещам не бывает подвержен ночным страхам), однако она была серьезно озабочена. Не насчет передачи, которой вот-вот предстояло выйти на экран (для этого у нее были достаточно твердые убеждения и неуязвимая с точки зрения закона позиция), а насчет Джеймсовых домочадцев. Хотя никто не взял на себя труд обсудить с Беатрис положение дел, в этом не было необходимости — что на вилле Ричмонд несчастен буквально каждый, было видно невооруженным глазом. Еще недавно прочный очаг распадался по причинам, анализировать которые хотелось не больше, чем подлинную суть ее отношения к Джеймсу. Это отношение, а вернее сказать, чувство было все равно что неисследованная земля, полная ловушек и опасностей, и там не могла пригодиться карта, заранее составленная с помощью одного только здравого смысла, которым до сих пор с успехом руководствовалась Беатрис.
Между прочим, здравый смысл подсказывал, что все сводится к одному конкретному человеку — Кейт Бейн. На фотографии, которую показывал Джеймс, была невысокая, худенькая молодая женщина с резкими и притягательными чертами лица, с копной непокорных волос. Он назвал их бледно-рыжими, и Беатрис мысленно поправила: «Морковно-рыжие». Было совершенно очевидно, что Кейт намеренно ее избегает. Чтобы навязать кому-то встречу, одного интеллекта мало, нужен еще опыт общения, а как раз с этим у Беатрис было туго. Между тем нужда во встрече становилась все острее, как все яснее (с точки зрения интуиции, которую прежде Беатрис не ставила в грош, предпочитая аналитический подход) становилась причина, по которой Кейт от нее уклонялась. Уже не было сомнений в том, что с ней происходит. Кейт (хотя наверняка по совсем иной причине) чувствовала то же, что и сама Беатрис, когда ухаживала за умирающими родителями, — она видела в себе жертву. Когда такое происходит, то кажется, что потерял всякую власть над собственной судьбой. Это самое худшее, самое страшное представление, какое только может иметь человек. Именно это сделало Беатрис ярой сторонницей эвтаназии — потребность знать, что вся власть в твоих руках, до последней минуты жизни.