О том, что Леонард пообедал, недвусмысленно повествовали сковорода, вся в застывшем жиру, и сток раковины, забитый остатками консервированных бобов. На столе красовалась грязная тарелка. Кое-как свернутая воскресная газета была в красных кругах от стакана, початая бутылка стояла открытой, а пробка валялась под столом. Казалось, в доме обитает сразу два морально незрелых, безответственных подростка. Наполнив сковороду горячей водой, Джеймс начал пробивать сток. Он думал о том, как же, черт возьми, удается сосуществовать членам других семей и как женский пол выдерживает все это свинство. Неудивительно, что время от времени какая-нибудь домохозяйка приканчивает всех своих близких! За этот каторжный труд по меньшей мере надо платить, вот только мало какой муж зарабатывает достаточно, чтобы окупить жене потраченные нервы! А уж если на шее сидит парочка вроде Джосс и Леонарда…
Дядя был у себя и делал вид, что с головой погружен в кроссворд.
— Неужели трудно убрать за собой, а? — с порога спросил Джеймс.
Леонард начал гудеть себе под нос какой-то мотивчик.
— Где Джосс?
— Шляется. Совсем обнаглела! — ответил Леонард, хватаясь за шанс сменить тему.
— Она не говорила, когда вернется?
— Скажет она, как же!
— Если так пойдет и дальше, Джосс вылетит отсюда в Осни, а ты — в дом престарелых.
— Шутишь? — вздрогнул Леонард.
— И не думал.
— У тебя же доброе сердце!
— Было доброе, но вы по нему слишком нагло топчетесь, — с горечью заметил Джеймс. — За все время ни один ни разу не помог, даже по мелочи. Не надейся, что на ночь я буду поить тебя чаем!
Он вышел, хлопнув дверью. Леонард осторожно расслабился.
— Я и не надеялся, — проворчал он.
К восьми часам (крайний срок по воскресеньям) Джосс домой не вернулась. Не было ее ни в девять часов, ни в десять. Леонард, который упорно дулся на Джеймса, наотрез отказался разделить его первоначальную тревогу и последующий гнев.
— Может, пора звонить в полицию?
— И как ты это подашь? «Чужой ребенок не вернулся ко мне домой»?
— Может, и чужой, но вверенный моим заботам!
— Позвони тому, кто тебе его вверил. — Кейт? Ты с ума сошел!
— Это ее ребенок, не чей-нибудь. Ее треклятое отродье!
В конце концов, измученный усталостью и страхом, Джеймс набрал в кабинете оставленный Кейт номер владельца дома.
— Слушаю! — завопили в трубку, стараясь перекричать звуки оркестра Сэма Донахью.
— Мистер Уинтроп? Можно к телефону Кейт Бейн?
— Ее нет! Где-то ходит!
— А когда вернется?
— Не знаю! Она мне не докладывается!
На другом конце линии положили трубку, и Джеймсу пришлось сделать то же. Он прижался к телефону лбом и несколько минут сидел с закрытыми глазами и сжатыми кулаками. Потом прошел к письменному столу, вырвал из блокнота листок и мрачно стал писать.
«Дверь заперта. Трезвонить бессмысленно. Отправляйся в Осни».
Записку Джеймс вынес на улицу и прилепил в самый центр парадной двери так, чтобы нельзя было не заметить. Вернувшись в дом, он запер дверь, заложил обе задвижки и вдобавок защелкнул тяжелую старомодную цепочку, которой не пользовался лет тридцать.
Джосс, пошатываясь, стояла на тротуаре перед домом. Была половина второго ночи. На вечеринке она выпила слишком много рома с кока-колой и несколько раз душевно затянулась «косяком», который кто-то пустил по кругу. Особого кайфа словить не удалось, зато теперь тошнило и хотелось забраться под одеяло в любимой спальне.
Записка была черным по белому такими крупными буквами, что прочесть можно было и с тротуара. Джеймс даже не затруднился подписать ее, и это немного пугало. Джосс шмыгнула носом и всхлипнула, поспешно отерев глаза рукавом, от которого крепко разило табаком, «травкой» и прочими радостями недавней вечеринки. Темная громада дома казалась крепостью, готовой к любой осаде, да и самый тон записки — суровый, бескомпромиссный — не оставлял надежды на хеппи-энд, поэтому Джосс не решилась бросить камешком даже в окно дяди Леонарда.
Продолжая шмыгать носом, она уселась прямо на тротуар, привалилась спиной к фонарному столбу и попробовала взвесить возможности.