— Раньше ты терпеть не мог спускаться на первый этаж, — заметила как-то Джосс.
— И правильно. Днем тут не было ни одной живой души!
Мисс Бачелор приходила так часто, что у нее на вилле Ричмонд появились любимые занятия. Она драила медь дверных ручек, присматривала за садом, открывала дверь ученикам Джеймса, которые, все как один, боялись ее до дрожи в коленках. В дни ее визитов (то есть почти ежедневно) Леонард отирался на кухне или в теплые дни вытаскивал стул за двери в сад и, угнездившись на нем, метал в гостью словесные стрелы. Все попытки приставить его к какому-нибудь делу наотрез отметались (кроме тех редчайших случаев, когда это бывало выгодно ему самому). Он, как коршун, следил за Беатрис, ползавшей на коленях в междурядьях, а заметив пропущенный сорняк, осыпал ее насмешками. Однажды, не в меру расходившись, он брякнул, что зад у нее шире лошадиного. После этого она не появлялась три дня подряд. Леонард чуть не умер от одиночества и раскаяния. Он так ругал «старую кошелку», так витиевато проклинал ее, что Джосс наконец догадалась, в чем дело, и отправилась на Кардиган-стрит.
— Ну что? — полюбопытствовал Джеймс, когда она вернулась. — Когда придет Беатрис?
— Сказала, что ноги ее здесь не будет до скончания времен.
— Ну, значит, завтра.
Хью презентовал им кассету с записью передачи «Есть ли у нас право на выбор?». Леонард готов был крутить ее с утра до ночи, но когда предложил Беатрис хоть раз посмотреть ее вместе, та отказалась.
— Я прекрасно знаю, что обо всем этом думаю, и отлично помню, что говорила. Не вижу смысла в повторном просмотре, да и желания у меня тоже нет.
В этом последнем Джосс ее целиком поддерживала. Передача казалась как зловещей, так и нудной. Смотреть такую по собственной инициативе она бы просто не стала, но в тот памятный день Джеймс предложил, и она согласилась из благодарности… нет, из потребности и дальше быть с ним бок о бок, смотреть то, что хочется ему, пусть даже величайшую чушь. Хотя, конечно, чушью это не было. Джосс во многом согласилась тогда с мисс Бачелор, хотя скорее откусила бы себе язык, чем признала это.
— На что ты похожа! — высказался Леонард однажды за обедом (ну или за тем, что проходило теперь как обед). — Смотреть противно! Тощая неуклюжая неряха! — Он поджал фиолетовые губы. — Впрочем, трудно винить заброшенное дитя. Ни дома толком нет, ни семьи. Не с чем себя отождествить.
— Чушь! — отмахнулась мисс Бачелор.
Она разгадывала кроссворд в одиночку (Леонард наотрез отказывался участвовать, с тех пор как понял, что безнадежно отстает с ответами). Джосс поглощала любимое блюдо (кукурузные хлопья в шоколаде с молоком), стоя у холодильника в обычной своей сутулой позе. Зная, что будет продолжение, она навострила уши.
— Почему чушь? Вот подрастет она и что будет думать о родной матери? Про папашу ее, морального урода, я вообще молчу, но и Джеймс в этой истории имеет бледный вид. Понятно, что у девчонки нет ни манер, ни здравого смысла — с такой-то пародией на дом!
— Здравого смысла у Джозефины хватает, манеры — дело наживное… — сказала Беатрис, методично заполняя клеточки, — ну а дом… что дом? — Она подняла голову от кроссворда. — Каждому ребенку однажды предстоит самому создать себе дом.
Леонард фыркнул, как заеденный мухами мерин. Джосс перестала жевать.
— Да-да, — невозмутимо продолжала Беатрис. — Сколько домов ей уже пришлось сменить, считайте сами. Вначале это было материнское лоно, затем колыбель и коляска. У нее и теперь целых два дома: комната на вилле Ричмонд и школа — и оба рано или поздно станут прошлым. Мы все время создаем себе дома, и большая их часть остается брошенными у дороги жизни. Только один с нами от начала до конца — наш общий дом, человечество.
Мысль была до того глубокой, что Джосс забыла про еду.
— По крайней мере один дом мы обязаны делить с родной матерью, — брюзгливо заметил Леонард.
— Обязаны?
— Это же естественно!
— А ты как думаешь? — спросила Беатрис у Джосс.
— Мне бы не хотелось… — смущенно начала та.
— И правильно. Зачем тебе обнажать душу? Чувство принадлежности к кому-то или к чему-то, к дому в том числе — чувство глубоко личное. Не может быть, чтобы мать тебя этому не учила.
— Моя мать…
— О ней как-нибудь в другой раз, — перебила Беатрис. — Я с ней не знакома и не могу судить.
— Кейт — хороший человек, — вдруг заметил Леонард.