— Всего пять миль, — улыбнулся Эшмор.
Комната оказалась просторной, в ней пахло розмарином: веточки розмарина висели на гвоздиках вдоль стены — в окна проникал свежий ветерок. Минна прошла по мягкому ковру и буквально упала в кресло с широкими подлокотниками, пока Эшмор осматривал комнату. Он выглянул в сад, и лицо его приняло недовольное выражение. Возможно, ему не понравилось, как буйно разрослись яблони и терн, прямых линий тут не увидишь.
— Это плохо, — сказал он. Он напомнил ей Бенедикта, с задранным хвостом и вздыбленной шерстью. Минна встревожилась: как там Салли справляется с бестией, Господи спаси ее?
Глаза у нее закрылись. У розмарина запах честный, обещает комфорт и здоровье, но не роскошь. Как несправедливо, что такие славные травы растут в этом унылом климате! За калиткой постоялого двора Минна заметила лаванду, пышно разросшуюся, как сорняки; ее контракт с Уилсоном уже не казался ей таким выгодным. Пожелай она: проводить здесь несколько месяцев в году, она могла бы заложить плантацию лаванды и сэкономить для фирмы много денег.
— Три часа, — сказала она. — Ждать не так долго.
Заскрипели пружины; приоткрыв один глаз, она увидела, что Эшмор сел на кровать. Она была слишком низкой для него, ему пришлось полностью вытянуть ноги, раздвинув колени.
— Вы не понимаете, — сказал он. — Суиндон — то место, где он будет нас поджидать. Надо найти экипаж, который сможет отвезти нас подальше. Придется задержаться.
— Здесь?
— Да. На ночь по крайней мере.
— На ночь? — Минна выпрямилась. Внезапно комната стала казаться меньше. Хороший глоток вина никак не изменил ее мнение. Эта кровать слишком узкая для двоих, если только они не намерены делить не только подушку. От этой мысли тело ее взволновалось, и она уставилась на его шейный платок. "Сними его", — чуть не произнесла она. Ей хотелось увидеть, какой ущерб она ему нанесла.
Он немного поерзал, кровать заскрипела. В его улыбке было что-то мальчишеское, отчего она насмешливо подняла бровь. Ему следовало бы обсудить с ней его намерения. Он обвинял ее в том, что она раздражает его, но он сам, похоже, не меньше виноват в этом же.
Минна закрыла глаза, потому что при виде его невысказанной насмешки можно принять такое решение, которое вряд ли ее устроит. Это все еще было для нее ново и интересно, эта мысль о том, что ее добродетельное поведение ей не мешает. Джейн не одобрила ее решение переспать с Генри, а масса литературы, которую Минна прочитала во время своих размышлений — эссе суфражисток, памфлеты группы, проповедующей "свободную любовь" и идеал "Новой женщины", некоторые медицинские трактаты о контрацептивах (Генри возражал против использования резинок, но она настояла), зная очень хорошо, что надежды у него лукавые, а цели — матримониальные, — не убедила Джейн.
"Это священный дар, — сказала она, — и большой грех отдавать его без брака. А что, если потом ты решишь выйти замуж?"
Грех и святость — не те концепции, которые много значили бы для Минны. Развод — тоже грех, а в результате ее мать постоянно томится в лапах преступника, который с точки зрения закона не должен разгуливать на свободе, но у него есть право делить с ней постель и оскорблять ее до тех пор, пока его не схватят. (Чертовский грех, подумала она и улыбнулась этой головоломке.) В конце концов совет Джейн повлиял на ее решение, ей стало ясно, как ее гнетет груз девственности. До тех пор пока она ее будет хранить, кто-нибудь сможет сказать ей, с участием и, возможно даже с некоторым самодовольством: "А что, если ты решишь выйти замуж, Минна?"
Нет, ей очень к лицу стать падшей женщиной. Она устроила так, чтобы ее увидели выходящей из дома Генри в самое неподходящее время, и на следующий день все стали запрещать своим невинным мальчикам даже смотреть в ее сторону. Мужчины, которые продолжали посещать ее, делали это открыто, не ставя перед собой цели постоянно владеть ею. Теперь она чувствовала себя свободной.
Но конечно, свободой нужно уметь пользоваться. "Радости плоти — бесценный дар, которым наградила нас природа" — так писали сторонники свободной любви. Генри не слишком настаивал на своих претензиях, но она не верила ему, когда он говорил, будто это ее вина. Она ничего ему не должна, и его раздражало, что она не чувствует себя обязанной.
В любом случае еще многому нужно было научиться, и Эшмор казался подходящим наставником: он был человеком светским и на удивление послушным в этих делах. Их тела очень хорошо подходят друг другу. Немного экспериментов, возможно, после спасения ее матери, и потом их разделит целый океан. Это будет ее выбор. Минна начинала верить, что Эшмор не будет ее вынуждать. Но что касается риска, тут он казался ей слабым. Ну, значит, как я полагаю, мы остаемся тут на ночь, — сказала она, и уверенность в собственном голосе произвела на нее впечатление.