— Вы похоже, рады этому.
Он наверняка ожидал девического смущения.
— Я стараюсь.
— Я думал, вас волнует судьба матери.
Минна изумленно раскрыла глаза:
— А вы полагаете, что не волнует?
— Я не собирался вас обвинять. — Минна снова расслабилась. — Однако нетерпения вы не проявляете. Вы совершенно не так вели себя в Лондоне.
— Что проку в нетерпении? — Не нужно зацикливаться на том, чего не можешь изменить. Она научилась ждать в ситуациях, более ужасных, чем эта. Действие — вот что важно; если оно оказалось невозможным, бесполезное сочувствие превращается в пытку, столь же эффективную, как вопли, тьма, жара и голод. Минна гнала прочь подобные мысли. — Это бесполезно, — резко сказала Минна.
— Зато вынуждает вас быть начеку, — возразил он не совсем уверенно. — За нами следили от Лондона, мы это знаем. Он доложит своему хозяину о том, что мы близки к цели. Не время спать, надо быть настороже.
— По-моему, самое время вздремнуть. — Она удивленно посмотрела на него. — Лучше быть хорошо отдохнувшими, если они вдруг нас обнаружат. Вы не согласны? — И почему она должна объяснять это именно ему? — Человек, знакомый с интригами, должен знать подобные вещи.
На его лице появилось странное выражение. Уже не первый раз за сегодняшний день она ловила на себе такой взгляд, и этот взгляд вызывал в ней чувство тепла и, неловкости, чего не было раньше, когда он вожделел ее. Она привыкла к ухмылкам, но Эшмор смотрел на нее задумчиво, с интересом, словно изучал.
— Почему вы на меня так смотрите? — спросила Минна, краснея.
— По-моему, вы лучше меня подготовлены к подобной работе.
Минна улыбнулась. Ей понравилось, что Эшмор считает ее способной совершать побеги, обнаруживать и наказывать бандитов. Такая похвала в устах Эшмора дорогого стоит.
— В Гонконге вы казались достаточно хороши для этого. Одурачили всех нас, — До той ночи, когда его отравили, Минна поспорила бы на последний цент, что Эшмор — американец.
Фин пожал плечами:
— Я и не говорю, что я плох. Но я не выбирал для себя это занятие, и оно никогда не доставляло мне удовольствия.
Ну, это просто болтовня. Когда он выскочил из поезда на станции, выражение лица у него было весьма оживленным, и он засмеялся, когда она зааплодировала ему. Минна поставила бокал на пол, пытаясь разгадать истинный смысл его слов.
— Даже сегодня? Вы не почувствовали ни малейшего восторга, выпрыгивая из поезда?
Его рука лежала на простыне, он повернул ее ладонью к себе. Даже его пальцы были изящно изогнуты. Когда он прыгал с поезда, это походило на па в танце.
— Сегодня… — Он сделал глубокий вздох. — Ну да, должен признать, некоторая доля удовольствия была.
И он этому не рад; это было видно по тому, как его пальцы вдруг сжались, словно он пожалел о сказанном. Минна подумала о странном толковании их поцелуя, который он представил собственным грехом. Может, это выверт английского характера, который заставляет сожалеть о полученном удовольствии. Ее мать тоже осуждала все виды развлечений. Если платье было прекрасно, она уравновешивала свое восхищение, находя дефекты в том, как оно на ней сидит. Если Минна смеялась слишком громко, она отчитывала ее за хулиганство. Мама делала все, чтобы изгнать радость из жизни.
И к чему это приводит? В мире то и дело рушатся состояния, дети страдают от жестокости родителей, болезни поражают хороших мужчин в расцвете сил, унося их из жизни, когда их жены и дочери молятся у их постелей. Мужчины совершают жестокости без причины, лишь для того, чтобы продемонстрировать свою силу. Когда в жизни столько опасностей, зачем же еще наказывать себя? "Готовься к худшему и продолжай радоваться" — это философия Минны, которую она не скрывает. Но мама никогда с ней не соглашалась, и иногда Минна задумывалась, уж не привлекло ли ее к Коллинзу обещание боли. Возможно, его жестокое обращение с ней давало ей извращенное чувство свободы; уверенная в том, что Коллинз ее накажет, мама могла не наказывать себя сама.
Минна невольно почувствовала симпатию к Эшмору. Он запер ее в комнате, но в ее тюрьме по крайней мере были стены и окна, которые можно взломать. Люди вроде мамы — если Эшмор действительно один из них — носят свою тюрьму с собой. Они никогда не сбегут, даже если кто-то всеми силами будет стараться их освободить. Ну, у него нет причины хмуриться по поводу его сегодняшнего успеха.