Юрий подмигнул Андрею, который, вытянув шею, пытался услышать, что на том конце скажет Ольга.
– …Терпеть не может этих мероприятий? – переспросил Юрий. – Да знаю я… Знаю… Потому и звоню собственно… Ну, что ж поделаешь? Надо, чтоб был. Возьми это на заметку: будет важная тусовка… Спасибо, Оленька. У вас все нормально? …Чудесно? …Ну, о’кей. До встречи, девочка. Пока.
– Ты не слишком как-то… – начал было Андрей. – Как думаешь, она ничего не заподозрила?
– Не надо благодарностей. Пожалуйста. Не за что. Обращайся, конечно, – возвращаясь к пасьянсу, ответил Юрий. – На моем месте так поступил бы каждый. Заходи, если что. В любое, как говорится, время. Кстати. А что там с материалом по певице этой, по Лебедевой? Когда статью закончите?
– В работе, но туго у Паши идет… – подставил подчиненного Андрей. – А кто там, кстати, заказчик? Ты не подумай, мне, в общем-то, пофиг. Просто если бы я знал, кто заказчик, то, может быть, статью бы подкорректировали под его требования.
– Тайна, покрытая мраком неизвестности… – страшным голосом заявил Юрий. – Может, масоны, может, тамплиеры с иллюминатами. А может, и кто похуже. Ты про мировой заговор слыхал? Про закулису мировую?
– Не, я серьезно, – не разделил его веселого настроения Андрей. – Насколько серьезно нам потом могут предъяву кинуть. Если масоны, то и на костре сжечь могут. Шутка. А вот предъява – совсем не шутка, сам понимаешь, не маленький.
– Знаю, – снова оторвался от пасьянса Юрий. – Но честно, кто заказчик не знаю даже я. Да и какая разница? Деньги они вперед проплатили, так что в суд мы их вызывать не будем. А когда деньги в кассе, мы должны выдать искусство в массы. Такая уж у нас, старик, работа. Так что не затягивай, пожалуйста.
– Тут еще один резон есть, – продолжил Андрей. – Таблоид наш, хоть и падкий до жареного, но откровенную чернуху тоже не очень хочется пихать. Заработаем три копейки, а читателя потеряем. И рекламодатель со скандальным изданием работать не очень хочет. Я имею в виду серьезного рекламодателя, а не пилюли от геморроя.
– Логично, – кивнул Юрий. – Я подумаю. Но не отказываться же от денег, правильно?
И вернулся к пасьянсу. Бубны все-таки сложились. Но заартачились пики. Суеверный Юрий увидел в этом плохой знак и закрыл пасьянс. Правда, тут же открыл трехмерный «Тетрис».
From: Olga
To: Andrew
Привет!
Спасибо за приятное и лестное приглашение. Правда, мне очень приятно.
На выставке? Я там буду! У нас все сотрудники должны посетить это мероприятие с целью повышения уровня и улучшения вкуса. И, конечно же, я буду рада видеть тебя. Да, сто процентов буду рада. И почему я была такая трусиха? Я не знаю… Но когда ты предложил встретиться, я ужасно испугалась. До сих пор боюсь чего-то… Но на выставке буду. Да, точно буду! (это я себе) (???):) . И буду я в черном платье, с серебряной сумочкой-клатчем и в жемчужном ожерелье.
Best regards,
Olga
В жизни каждой женщины наступает момент, когда хочется простого человеческого… нет, конечно, простого мужскоговнимания. Не как к жене, к матери, к специалисту, а именно как к женщине. Почему-то это случается именно тогда, когда женщина уже стала незаменимым сотрудником, образцовой женой и состоявшейся матерью. И вроде уже все есть для того, чтобы завоевать внимание – куплены сапоги, о которых в студенческие годы только мечтала, от косметики ломится туалетный столик и, конечно, от косметики дорогой и даже эксклюзивной. Отличный макияж, раз в неделю – солярий. Шкаф трещит от шмоток. И что в результате? И в результате – плановые цветы к календарным датам.
И зачем, спрашивается, надевать на работу новое платье? Чтобы секретариат с бухгалтерией пропели вечное «ой, какая вы сегодня нарядная, Ольга Николаевна!»… Так и хочется ответить: «Сама знаю». Хочется совсем другого…
Хочется, черт возьми, ловить на себе восхищенные взгляды, и чтобы те, кто их бросает, воркующим голосом с медовыми нотками просили у тебя номер телефона – нет, вовсе не для того, чтобы давать им этот номер телефона. Нет, конечно, дело-то не в будущих интрижках, а этом самом головокружительном ощущении – самая красивая, желанная…
Важен сам процесс!!! А то так и останешься… В красивом платье и с новыми духами.
Выставочный центр, куда собиралась Ольга, мог поразить кого угодно. И поражал. Он, отягощенный громким названием «Пикассо», отнюдь не был похож на Третьяковскую галерею или музей современного искусства в Нью-Йорке. Пикассо, Уорхол и даже, можно сказать, почти местный Никас Сафронов в этом центре почему-то не выставлялись. Возможно, потому, что попросту не знали о его существовании.
Поговаривают, когда-то, в конце девяностых, в этом большом самолетном ангаре на окраине города устраивались собачьи бои. Старожилы вспоминают, что из Харькова сюда привозили знаменитого питбуля Барсика, а из Челябинска – ротвейлера Джуню. Страсти кипели нешуточные. Потом, когда вкусы богатеев изменились, здание заросло бурьяном и превратилось в общественную свалку. Так бы все и оставалось, если бы в погоне за электоратом местный олигарх Гоша Папанин не послушал своего пиарщика и не стал меценатом.
В ангаре выкосили бурьян, вычистили свалку, получили грант от города на поддержку искусства и начали. Сперва все были довольны: люди в администрации, которым Гоша честно приносил откат с гранта; кучка местной интеллигенции, которой стало где вдумчиво размышлять о падении искусств; и, наконец, художники, которые начали богатеть, впаривая свои абстракции и инсталляции за баснословные гонорары.
Но потом кого-то в администрации поменяли, грант исчерпался, и господин Папанин принялся творить искусство «за свои». Как выяснилось, вклад в прекрасное не прибавил электората – основная масса населения выставочный центр не посещала, а прихожане местного храма св. Фомы, стоящего по соседству с бывшим ангаром, бывало, называли живописные фонды центра «сатанинской мазней». Поговаривали даже о планах устроить вокруг средоточия темных сил крестный ход. На ковер к Папанину был вызван пиарщик, ставший за последние два года очень наглым, и Гоша лично приказал ему заняться поиском спонсоров.
Пиарщик подсуетился и сравнительно быстро был найден местный колбасный магнат, профинансировавший выставку, на открытие которой были разосланы буклеты и приглашения в глянце. Кроме того, господин Папанин лично наведался в епархию, поклялся не допускать в искусство ничего дьявольского и получил благословение – после небольшого пожертвования на развитие православия в епархии. Местный бомонд обо всем этом знал и поэтому заинтересованно стекался на мероприятие, хоть как-то оживившее скучнейшую городскую осень, которая, как все знают, пора для средней городской семьи не самая лучшая.
Нет, конечно же, если вы проведете три скучных месяца в деревне-мемориале русского классика с отреставрированной и ухоженной усадьбой. Вспомните то же Болдино, Михайловское, толстовскую Ясную Поляну или лермонтовские Тарханы. Всюду автобусы с иностранными туристами, экскурсоводы с высшим гуманитарным образованием, торговля книгами и сувенирами с изображением классика.
Хуже осенью в деревне, прежние владельцы которой не удосужились написать «Капитанскую дочку», «Герой нашего времени» или хотя бы «Войну и мир», а просто тихо пили, покрывали всех деревенских баб, улучшая породу в империи, словом, вели себя как обычные русские аристократы.
Андрею довелось бывать в таких веселых местах. Сначала, как редактору многотиражки – в те почти забытые сейчас дни, когда шинный завод всем коллективом выезжал на сбор урожая. Считалась, что крестьянство не способно само убрать картошку и свеклу, и на помощь приходила интеллигенция из НИИ и пролетариат. Здесь, на уборках, ярко и плакатно проявлялась смычка города с деревней, или союз рабочего и колхозницы, визуально воплощенный в скульптуре бывшей купеческой дочери Веры Игнатьевны Мухиной. Стояли времена сухого закона. Рабочие-шинники охотно покупали местную сивуху у бабок, устраивались приятные вечерние посиделки, утром никто не хотел просыпаться, а Будников щелкал своим «Зенитом» улыбающегося председателя на фоне трактора.