Но, тем не менее, услышанное было приятно. Еще и потому, что даже если Антуан и хороший актер, умеющий продемонстрировать неподдельное восхищение, у него это получилось весьма талантливо.
Он повернулся ко мне с горящими глазами.
- Знаете, сейчас именно тот случай, когда чужой талант разжигает вдохновение словно искра, упавшая на сухой хворост. Не сочтите за наглость, но вы позволите и мне продемонстрировать своё искусство?
Я приподняла бровь, бросив взгляд на все еще чистый холст, натянутый на подрамник.
- Вы хотите нарисовать картину?
- Да, - с жаром ответил Антуан. – На вас!
- Что? – не поняла я.
- Я художник-авангардист, работающий в направлении боди-арт. И я умоляю вас позволить мне нарисовать картину на вашем теле!
Как известно, второй составляющей соблазнения женщины является умение мужчины удивлять. Удивленная дама с гроздьями лапши на ушах теряет бдительность, и зачастую приходит в себя лишь в постели, пораженная тем, насколько быстро она согласилась на интим с практически незнакомым мужчиной.
Но самоуверенные соблазнители то ли не подозревают, что все их уловки нам прекрасно известны, то ли просто отыгрывают свою часть игры – как голуби, кружащиеся вокруг своей оси в брачном танце. Мы же не убегаем от них, как голу̀бки, усиленно демонстрирующие равнодушие к старанием самца, а просто делаем вид, что ведёмся на их языковые упражнения. В этом плане люди не очень сильно отличаются от голубей - и им, и нам зачем-то необходима эта игра перед тем, как заняться любовью...
Антуан был красив и обаятелен, во мне же бушевал коктейль из незаслуженной обиды и недовыплаканных слез.
Да, официально я пока была замужней женщиной. Но когда муж в письменном виде объяснил супруге, что между ними всё кончено, вряд ли она обязана оглядываться на штамп в паспорте, если ей поступает подобное предложение...
А еще мне нужна была разрядка, чтобы хоть немного успокоиться. Я умею не показывать на людях как мне плохо, но порой это умение работает против меня, когда эмоции, словно в тюремной камере запертые в моей душе, грозят разорвать ее на части…
- Хорошо, рисуйте, - сказала я.
И принялась неторопливо раздеваться.
Сняла жакет, стянула сапоги, расстегнула юбку, которая смятым куском материи упала к моим ногам…
Перешагнув через нее, я завела руки за спину и расстегнула бюстгальтер…
Антуан смотрел на меня горящими глазами… но это не был тот взгляд, которым мужчина смотрит на понравившуюся женщину, нарочито медленно снимающую с себя нижнее белье.
Так, прищурившись, и чувствуя, как от непроизвольного усилия мелко вибрируют веки, я смотрю на чистый холст – и вижу на нем картину, которую нарисовала пока что лишь в своем воображении.
И тогда истома творческого предвкушения разливается по моему телу, руки дрожат от осознания, что сейчас на холст ляжет первый мазок… И очень часто от этой прелюдии мне становится так горячо между ног, словно на самое сокровенное легла нетерпеливая рука любимого мужчины. Опытного, умеющего несколькими движениями пальцев довести девушку до пика наслаждения…
Антуан сейчас совершенно точно не видел во мне женщину. Для него просто живой холст, укладываясь на кушетку, сам себя натягивал на подрамник – и в его взгляде читалась досада, что тот делает это не слишком расторопно. Он уже открыл тюбики, схватил мою палитру, и принялся точными, уверенными движениями смешивать на ней краски.
Видно было, что он и правда мастер своего дела. Я то же самое делаю медленнее, даже когда мне не терпится приступить к работе.
Я даже невольно залюбовалась его руками, словно живущими своей жизнью отдельно от тела. А потом он подошел ко мне, встал на одно колено – и нанес тот самый первый мазок, который, как в изречении китайского мудреца Лао-цзы, словно первый шаг знаменует начало пути в тысячу ли…
Антуан виртуозно работал кистью, то нанося резкие, точные удары, то ведя ею медленно, словно раздумывая, прервать ли линию, или же продолжить…
Он начал с шеи, потом неторопливо спустился ниже. Его кисть коснулась груди – и я почувствовала, как она затвердела. Кто бы мог подумать, что подобный эффект может возникнуть от того, что кисть, слегка смоченная краской, нежно пройдется по ее самому чувствительному месту?
Антуан работал не останавливаясь, то ли рисуя, то ли намеренно возбуждая меня - то ли одновременно делая и то, и другое. В глубине комнаты стояло большое старинное зеркало, обрамленное деревянной резной рамой, которое досталось мне в наследство от бабушки – и сейчас, слегка повернув голову, я видела в этом зеркале, как, помимо воли, трепещет и порой изгибается дугой моё тело, ранее не испытывавшее ничего подобного…