И вот тогда я не выдержала…
Вернее, не выдержало моё тело.
Ибо, видимо, есть предел сладкого издевательства над ним, когда тебе уже наплевать, что подумает о тебе кто-либо - потому что даже железобетонная плотина рушится под сумасшедшим напором давления на нее весеннего паводка, на которое она не рассчитана…
Мне показалось, что я внезапно взлетела над кушеткой, над своим домом, над городом, готовящимся окунуться в ночь. Я видела, что где-то там, внизу, до предела натянутым луком арбалета изогнулось мое тело, что мой рот исторг наконец крик, который я так долго сдерживала в себе…
И вдруг я осознала, что лежу без сил на той же кушетке, словно сломанная кукла, не в силах пошевелиться, и чувствуя в теле настолько приятную истому, что и словами не передать…
Антуан глядел на меня, удовлетворенно улыбаясь - так, как истинный художник смотрит на свой шедевр, осознавая, что создал нечто действительно достойное восхищения…
Эта улыбка привела меня в чувство. Вновь вернулось чувство неловкости, желание съежиться, закрыться от чужого взгляда…
- Не надо стесняться того, что естественно, - проговорил Антуан. – Цель искусства – дарить людям радость. И если ты сейчас испытала истинное блаженство от моей работы, то для меня, как для творца, это высшая из наград.
Часть 8
Андрей
Журналистика – это умение делать вкусные коктейли из правды и лжи.
Профессионал нашего дела, словно опытный бармен, смешивает качественный, эксклюзивный напиток с тем, что не допили из своих бокалов посетители – и эта смесь из добротного эликсира и опивок, разбавленных чужими слюнями, всегда продается лучше, чем самая что ни на есть чистая правда.
При этом стопроцентная, наглая, отъявленная ложь тоже не интересна ни редактору, ни читателям. Таких информационных кидал быстро вычисляют, и из профессии они вылетают со скоростью пули.
Впрочем, из подобных сказочников получаются неплохие блогеры и писатели-фантасты. Люди любят красивую ложь, которую им не пытаются выдать за правду, и готовы платить за нее хорошие деньги. Потому важно определиться что работнику пера интереснее – искать сюжеты на улице, невзирая на снег, дождь, град и проклятия тех, кто считает журналистов хищниками, выгрызающими из жизней живых людей куски информационного мяса - либо, сидя дома в тепле, просто вытаскивать из головы правдоподобные истории, не претендующие на правду.
Я – из первых.
Мне всегда было интересно найти событие, принести его домой в своей записной книжке, очистить от грязи – и, сидя за ноутбуком, неторопливо смешивать истину с фантазией, смакуя слова и стилистически вылизывая предложения.
А потом я, откинувшись назад, и водрузив ноги на стол, неторопливо прокручивал вниз текст, перечитывая написанное. Думаю, в древности Пигмалион так же поглаживал свою статую, сдувая с нее мраморные пылинки, пока богам не надоело смотреть на его однотипные телодвижения. Тогда боги просто превратили холодный камень в живую женщину, ласкать которую всяко приятнее и естественнее. Правда, я почти уверен, что потом Пигмалион сотворил себе новую мраморную даму, ибо сильно сомневаюсь, что для нашего брата-творца наслаждение созиданием можно заменить тихим семейным счастьем.
Марина тоже была творческим человеком, но при этом искренне не понимала, как можно по несколько часов сидеть над коротким текстом в восемь абзацев, который завтра появится в новостной колонке – и о котором послезавтра все забудут. Она считала, что творчество должно претендовать на вечность, иначе оно не имеет никакого смысла. Я же говорил, что, если ее заявки на нетленность никто не покупает, кому-то приходится кормить семью, доводя одномоментный контент до товарного совершенства.
Наверно, стоило просто молчать.
К безмолвию сложно придираться - всё равно, что осыпать упреками памятник. Но люди моей профессии говорят уже на рефлексе. У них, как у подопытных собак Павлова, в ответ на чужие слова выделяется собственная словесная слюна, которой они умеют, порой не желая этого, метко плюнуть в собеседника.
И тогда Марина обижалась.
Отворачивалась.
Уходила в себя, закрываясь, прячась в раковину отчуждения, словно устрица, уколотая иглой. И порой вновь раскрыть эти плотно сомкнуты створки стоило мне немалых усилий.
Но когда я, наконец, добивался желанного примирения, нас обоих всегда накрывало волной того, в чем у нас было полное взаимопонимание, согласие и совпадение.
Мы срывали с себя одежду, сходя с ума от желания – и, думаю, боги, сумевшие превратить ледяной мрамор в живую женщину, стонущую от наслаждения, удовлетворенно потирали ладони на своем Олимпе. Судя по мифам, им тоже не чуждо было творчество - а ведь каждому творцу приятно, когда его творение становится по настоящему живым.