Горячие, обжигающие струи воды вернули меня к жизни. Краска потоками стекала с меня на пол душевой кабины, а я смотрела на ее радужно-разноцветные разводы, и размышляла о том, что сейчас произошло…
Несомненно, Антуан подарил мне незабываемое удовольствие – я и сама не ожидала, что так улечу от простых прикосновений кисти. Но почему тогда меня до сих пор не покидает ощущение, что меня просто использовали? Всё же обидно, когда красивый мужчина не реагирует на тебя как на девушку, а лишь применяет в качестве холста. Тряпки, растянутой на кушетке, словно на подрамнике.
Но, с другой стороны, не от осознания ли себя таким холстом я улетела до небес так, как не летала ни с одним мужчиной? Новое, непередаваемое ощущение, которое я бы, наверно, не хотела повторить…
Я усмехнулась.
«Наверно» – ключевое слово, когда сама не знаешь, хорошо тебе было, или не очень. Телу замечательно, а в душе словно кисти помыли. Разноцветно, но как-то мутно и грязно…
Так ни до чего и не додумавшись, я завернулась в полотенце и вышла из душа.
И первое, что мне бросилось в глаза – моя картина, нарисованная лишь в воображении, поверх которой был небрежно начертан телефон Антуана.
Первым моим порывом было смыть его к чертовой матери.
Вторым – просто закрасить…
Но внезапно я вдруг ощутила нечто, словно в животе закопошились пресловутые бабочки, а грудь напрялась, будто по ней только что прошлась кисть Антуана.
Повинуясь порыву, я сбросила полотенце на пол, подошла к холсту, взяла кисть – и нанесла первый мазок…
… Это было восхитительно-потрясающее ощущение, когда кажется, что не ты управляешь своей рукой, а она сама летает независимо от твоей воли, нанося по холсту то точные, выверенные удары, то едва поглаживая его, словно боясь спугнуть невидимое волшебство, окутавшее и тебя, и кисть, и пока еще не дорисованную картину… В такие моменты самое главное не позволить рациональному и логичному мозгу взять контроль над собой. Ведь тогда непременно придет мысль, что всё происходящее – чушь! Что нет в творчестве никакой магии, и вообще то, что ты рисуешь, это не искусство, а бред сивой кобылы, зафиксированный на холсте при помощи красок...
Мне повезло...
Мой мозг, измученный усталостью и переживаниями, уютно лежал в черепной коробке, будто зверек в своей норе, и дремал, позволив мне заниматься чем угодно, лишь бы я его не тревожила.
И я занималась - до тех пор, пока не осознала, что стою обнаженная возле холста, на котором нарисована голая женщина, раскрашенная изображением фантастических птиц и затейливых орнаментов. На лице женщины застыло равнодушное выражение, мол, делайте что хотите, мне всё равно. А поверх фигуры женщины, словно перечеркивая ее прежнюю жизнь, был размашисто нанесен номер телефона Антуана. Только цифры я чуть подправила, и теперь казалось, будто по ним стекают то ли капли дождя, то ли чьи-то слезы…
Я сделала шаг назад, другой… Луч света, пробившись через закрытые шторы, упал на картину, словно специально осветив ее полностью – на, мол, смотри на что ты убила целую ночь…
Странное ощущение, которое наверно и называется вдохновением, отпустило меня, и наконец очнувшийся мозг проснулся, потянулся – и моими глазами уставился на то, что было нарисовано в его отсутствие.
Кисть выскользнула у меня из пальцев, со стуком ударилась об пол, покатилась куда-то…
Я закрыла лицо руками – и застонала.
- Бред… Лютый, кошмарный бред… Какая женщина, какие слезы, какой номер телефона?.. Что за дурацкая мазня?..
Мои ладони мгновенно стали мокрыми от слез, и закрывать ими лицо стало сыро и некомфортно. Я поплелась в ванную, снова залезла под душ, и, давясь слезами, долго терла себя мочалкой, словно смывая с себя липкие клочья накрывшего меня треклятого вдохновения.
А потом я завернулась в полотенце, и, оставляя мокрые следы на вышарканном паркете, направилась в спальню…
Туда, где стояла наша общая с Андреем кровать.
Большая, просторная, купленная по дешевке на стоковом мебельном складе.
Помню, тогда денег у нас было в обрез – впрочем, почти как всегда – и мы, сплетя наши мизинцы правой и левой руки, шли по полутемному помещению, провонявшему старым лаком, сырой диванной обивкой и свежей отравой для крыс с приторным запахом барбарисовых конфет. Справа и слева над нами грозно нависали старинные комоды, украшенные строгой, лаконичной резьбой, рядом с которыми соседствовали вполне современные шкафы, равнодушно отражая своими зеркалами нас с Андреем, идущих по тесному проходу.