Тут было много мебели. Бесстыдно раскорячившиеся жардиньерки, надменные кресла руководителей, массивные письменные столы и видавшие виды потертые тумбочки, которые если отреставрировать, будет просто загляденье. Тогда мне пришла мысль о том, что старая мебель очень похожа на людей. Пока ты новая, за тобой ухаживают, тебя любят, стараются беречь от пыли и царапин… А потом проходит время, и на твое место приходят свежие образцы, а ты отправляешься на сток бытия, и уже не живешь, а доживаешь свой век в надежде, что кому-то понадобишься…
А потом мы увидели ее.
Она гордо стояла немного в стороне от остальной мебели, словно королева, лишенная власти, но не сломленная. Вычурный подголовник, украшенный резными коронами в орнаменте, львиные лапы вместо ножек, боковины с изображениями фантастических животных… И убогий, убитый матрац с торчащими пружинами, на который глянешь – и сразу пропадает и всё очарование искусно выполненной окантовки, и желание покупать товар даже за мизерную цену, начертанную мелом прямо на изголовье.
Андрей хотел было пройти мимо, но я потянула его за мизинец.
- Матрац заменим, резьбу подреставрируем, покроем лаком – и будет сказка, - сказала я негромко, чтобы не услышал шедший сзади продавец с испито-сосредоточенным лицом человека, точно знающего что он будет делать после рабочего дня, и с нетерпением ждущего его окончания.
Помнится, Андрей тогда с сомнением посмотрел на меня, пожал плечами, и сказал:
- Ладно, берем. Всё равно на что-то более приличное у нас денег нет.
А потом, когда гордая старушка переместилась в нашу спальню, я долго возилась с ней, как с больным котенком, подобранным на улице. Выхаживала, отчищая грязь, выравнивала специальной мастикой сколы и царапины, зачищала наждачкой пятна, аккуратно удаляла занозы… Андрей всем этим не занимался, у него как всегда было много дел по работе. Для меня же эта непрофессиональная реставрация была в удовольствие - и казалось, что пожилая кровать благодарна мне за то, с какой настойчивостью я пытаюсь вернуть ее к жизни.
Когда же всё было готово, Андрей окинул придирчивым взглядом результат моего труда, после чего произнес:
- Надо же, ты и вправду сотворила чудо. Поехали, купим ей новый матрац – должен же я внести хоть какой-то вклад в воскрешение ее из мертвых.
… А потом было много ночей, когда мы любили друг друга на этой кровати, которая за два года успела пропитаться нашим общим запахом - и в который сейчас так не хотелось окунаться одной…
Но я буквально валилась с ног от усталости, и узкая кушетка, заляпанная краской, была гораздо худшим вариантом, нежели двуспальная красавица, которую я вытащила с того света собственными руками…
Но простыня, смятая на том месте, где Андрей лежал прошлой ночью, и подушка, наверняка пропахшая нелюбимым одеколоном, остановили меня на мгновение, словно я напоролась на стену из невидимого стекла… Не так-то просто с ходу рухнуть в прошлое, которое еще саднит в груди незажившей раной.
Но усталость - опытный хирург, который мастерски умеет штопать любые ранения, в том числе и душевные. Потому, после секунды нерешительности, я уже лежала на кровати лицом вверх – так запах жасмина и шафрана меньше раздражал ноздри. Завтра я, конечно, поменяю белье. А сейчас, несмотря на опасения, что мне приснится Андрей – спать, спать, спать…
Боялась я зря.
Сон накрыл меня мгновенно, словно цунами, снеся напрочь все запахи, мысли и дневные переживания.
И, наверно, в качестве компенсации за мои страдания, подарил мечту…
Я вновь стояла на том берегу, вглядываясь в даль, но на этот раз небо и море, испещренные надписями, не казались чем-то противоестественным.
Напротив, ничего более логичного и совершенного я доселе не видела. Запах моря и водорослей, шум волн и шелест ветра прекрасно дополняли картину, и даже резкие крики чаек, как и их тени на гребнях волн, не портили ее, а лишь придавали открывшейся мне марине недостающие штрихи совершенства и гармонии…
Я чувствовала, как слезы щекочут кожу на моих щеках. Мне было трудно дышать – от великолепия, открывшегося мне, спазм сжал горло, и сердце, лишенное кислорода, вот-вот было готовы выскочить из груди, словно из тюрьмы, проломив тонкие прутья ребер…
Более терпеть восторг, охвативший меня, было нереально – и я открыла глаза.
Но картина, стоящая перед ними, не исчезла.
Напротив, она дополнилась новыми штрихами, оттенками, мельчайшими подробностями, которые я упустила во сне, просто не успев их рассмотреть…