Луна, зависшая в верхней части окна, наверно, с удивлением наблюдала, как хрупкая девушка, вскочив с огромной кровати, трясущимися от возбуждения руками смешивает краски, стоя перед вторым подрамником с – какое счастье! – заранее загрунтованным холстом. Вдохновение похоже на резкое обострение сумасшествия, потому лекарство лучше всегда иметь под рукой. На одном холсте сейчас высыхал результат первого приступа, но кто же мог подумать, что меня так быстро накроет второй?
Похоже, что болезненное расставание формирует звенящую пустоту в душе, потому творческим людям расходиться проще. Освободившееся место немедленно занимает вдохновение, принудительная анестезия, помогающая не сойти с ума. И тогда творческий человек уходит в свой мир полностью, будто камень в болото, выплескивая в мир брызги своего таланта…
Я работала, рыдая. Как же это больно осознавать, что это не я такая вся из себя талантливая и целеустремленная! Просто я сейчас, как нищенка, потерявшая всё, что мне было дорого, стою посреди ночи, утонув в пятне лунного света, и рисую очередную бесталанную поделку… И это лишь потому, что у меня нет в доме ни снотворного, ни алкоголя - и всё, что мне остается, дабы не сойти с ума, это попытаться перенести на холст приснившуюся красоту, которую никто кроме меня никогда не оценит…
А потом я стояла перед готовой картиной, ощущая в себе абсолютную, космическую пустоту. Всё, что во мне накопилось за этот день, все мои эмоции и переживания – всё это сейчас было там, на холсте.
Небесная лазурь, отразившееся в морской глади.
Ветер, нежно перебирающий мои волосы и заботливо высушивающий слезы в душѐ.
И я.
Пристально глядящая вдаль, будто надеющаяся увидеть вдали белый парус надежды на своё маленькое счастье…
Часть 11
Марина
Сны творческих людей и сумасшедших схожи.
Наверно потому, что в определенной степени творчество похоже на шизофрению. Буйное воображение созидателя проламывает границы реальности, выходит за рамки обычного восприятия – и тогда открывается возможность создать нечто достойное внимания зрителей, пресыщенных современным обилием информационных потоков...
А потом мозг, перевозбужденный очередным приступом творчества, отключается – но и во сне не может отдохнуть, по инерции генерируя либо восторженно-прекрасные сновидения, либо лютые кошмары.
Но бывает, что после особенно жестоких приступов он отрубается напрочь.
И тогда творцу снится тьма.
Абсолютная.
Беспросветная, словно дно Марианской впадины, похороненное под многометровой толщей воды.
Сюда не проникает свет.
Здесь нет ничего, кроме мрака, очень похожего на смерть – но пока что не являющегося ею. Хотя бы потому, что и сюда из внешнего мира может чудом пробиться дребезжащий звук, так похожий на хриплую трель дверного звонка...
Я вынырнула из своего сна – и обнаружила себя лежащей на полу с высохшей кистью в руке. Солнце, пробившееся сквозь неплотно задернутые шторы, уже вовсю изучало своими лучами то, что я нарисовала за эту ночь – и мне, взглянувшей на свои творения, вдруг стало стыдно перед солнцем.
Это были не картины.
На полотнах красовалось торжество безумия, которое стоило немедленно смыть, пока оно окончательно не высохло…
Но для этого первым делом нужно было встать с пола, и сначала разобраться, кто это столь настойчиво названивает мне в дверь.
Подняться оказалось непросто.
Тело ломило, словно по нему всю ночь вдумчиво лупили рельефными молотками для отбивания мяса. Неудивительно – сон на голом полу никому еще не прибавлял здоровья.
Приподнявшись, я мельком бросила взгляд на зеркало – и поскорее отвернулась. Не знаю, может именно так и должна выглядеть настоящая художница, посвятившая ночь великим свершениям на ниве живописи. Но, как по мне, эту измазанную красками лахудру ни в коем случае нельзя было показывать людям во избежание повышения статистики сердечных приступов.
А дверной звонок между тем продолжал дребезжать - и я поплелась к двери. Надо же выяснить, может я стала лунатиком, и в ночи на волне вдохновения не только нарисовала какую-то чушь, но и перегрызла кому-нибудь горло, а теперь этого не помню. Я и те свои поделки рисовала в каком-то тумане, так что во имя благополучия человечества и успокоения своей совести дверь я всё-таки решила открыть.
Но, когда я ее распахнула с мыслью «будь что будет», на пороге стоял не суровый страж порядка, а Антуан. Свежевыбритый, с красиво уложенными волосами, в черной рубашке, синих джинсах и бежевом кожаном пальто, которое ему очень шло. В руках незваный гость держал термос и большой бумажный пакет, а в зубах у него был зажат длинный черенок белой розы.