- Я к Волконской, - сказал я, привычным жестом демонстрируя документы.
- И на кой ты ей сдался? – буркнул верхний титан, видимо, уже предупрежденный нижними о моем приходе. Но препятствовать не стал, даже дверь приоткрыл – входи, мол, рыцарь авторучки, пока я не передумал…
… Она лежала на кровати и смотрела в потолок.
Бледная, безучастная.
Без малейшего следа косметики на лице, отчего оно казалось совсем юным.
Губа треснута, на ней запеклась капелька крови.
На тонкой руке, выглядывающей из рукава больничной пижамы, большой синяк...
Я подошел, придвинул стул к кровати, сел. Спросил негромко:
- Зачем?
Она медленно перевела взгляд на меня.
- А зачем всё?
Ее голос был еле слышным, похожим на шелест умирающей листвы за приоткрытым окном.
- Всё – чтобы жить.
- Зачем?
Вопрос был философским. Многие мудрецы не знали на него ответа, куда уж мне до них?
Но я попытался.
- Чтобы получать от жизни удовольствие.
- В чем оно, журналист? – невесело усмехнулась Алина. – Я думала в деньгах, славе, творчестве. Дура была. На деньги не купить счастья. Слава порождает зависть и грязь. А творчество – это всего лишь фонограмма, склеенная из звуков твоего голоса, под которую я кривляюсь, изображая, что пою сама. Если бы ты знал, журналист, как всё это мерзко, гадко и противно! Я хотела петь, понимаешь? Петь по-настоящему! А превратилась в мартышку на сцене, которая своими ужимками пытается подражать самой себе.
Из ее глаз полились слезы...
И это было хорошо.
Потому, что если долго смотреть в потолок, копя их в себе, они, не найдя выхода, могут взорвать мозг изнутри – и тогда пациентку нужно будет переводить в другую больницу, где в палатах мягкие стены, а длинные рукава рубашек предназначены для того, чтобы было удобно завязывать их за спиной…
Она плакала.
Тихо, молча.
Слезы лились из ее немигающих глаз, смотрящих на меня, и это выглядело жутковато.
Но я выдержал ее взгляд, и даже сумел улыбнуться, когда слезы перестали течь по ее щекам.
- Это смешно, да? – всхлипнув, спросила она.
- Нет, - покачал я головой. – Просто ты сейчас очень красивая. Настоящая. Не та Алина Волконская из телевизора, работающая на публику, а обычная девушка, никогда в жизни не рвавшая шаблонов.
- Только не надо меня жалеть…
Она хотела произнести то, что принято произносить в таких случаях, но, осознав конец моей фразы, осеклась. И переспросила:
- Не рвавшая чего?
- Чтобы вырваться из круга нужно разорвать этот круг, - сказал я. – По-другому не получится. Извини, спрошу то, что нужно было спросить с самого начала. У тебя серьезные травмы?
- Ерунда, - покачала она головой. – Синяк на руке, ушиб коленки, губу вот разбила. Лучше, чем могло быть. Точнее, лучше того, на что я рассчитывала.
М-да… Всё было примерно так, как я и подумал, услышав об аварии. Девочку нужно было срочно спасать, причем не от кого-то, а от себя самой.
- Идти сможешь?
Она удивленно приподняла бровь.
- Я-то смогу, но вряд ли уйду далеко. Продюсер нанял кучу амбалов – один стоит у двери палаты, двое возле входа в больницу. Мой заботливый дрессировщик опасается, как бы ручная обезьянка не убежала из клетки. Зря что ли он вложил в нее столько денег, из которых она еще даже половину не отбила?
- Амбалов я видел, - кивнул я. – Крепкие ребята, с лицами, не изуродованными интеллектом. Если ты готова к радикальной терапии, то я бы попытался тебе помочь.
- И чем же интересно ты можешь мне помочь? – горько усмехнулась она.
- Ну, ты же меня вызвала для чего-то, - пожал я плечами. – Не думаю, что тебе просто захотелось продолжить интервью.
Алина вздохнула.
- Если честно, я сама не совсем понимаю зачем позвонила твоему начальнику. Просто ты мне показался другим. Не таким, как все вокруг, которые смотрят на меня как на дойную корову. Наверно, мне просто захотелось выговориться…
- Это не поможет, - покачал я головой. – Процесс атрофии души можно остановить лишь одним способом – разорвав шаблоны. Схемы жизни, по которым мы идем, словно привязанные ослы, наворачивая круг за кругом и спотыкаясь ногами об собственные следы.