— Когда заканчиваешь? — спрашиваю. — После работы заберу.
— Не нужно, — отвечает ровно.
А поднявшийся ветер растрепывает ее шарф, утягивает ткань в сторону, открывая голую шею. И хоть Катя все быстро поправляет, успеваю заметить, как бешено бьется жилка на ее шее.
Нервничает она. Волнуется. И похуй, что в равнодушие играет. У нее каких только чувств ко мне нет. Но точно не это гребаное безразличие.
— Почему “не нужно”?
— У меня планы.
— Какие?
Выгибает брови.
Ах да.
Уверена, что отчитываться не должна. Планы у нее. И на обед. И на вечер. А еще работа нашлась.
Пиздануться.
— Мне пора, — выдает и мимо проходит.
Охренела.
— Куда? — рявкаю.
И за плечо ее хватаю. Рывком возвращаю обратно. К себе лицом разворачиваю. И да, перегибаю. Силу не рассчитываю.
Так дергаю, что Катя чуть не падает. И одна туфля у нее слетает.
Но я же держу. Под контролем все.
— Ты… совсем одурел?
Как у нее глаза сверкают.
Ебать кайф.
— А ну пусти меня, — шипит.
Дергается.
— Нечего вырываться, — бросаю.
И крепче к себе притягиваю.
Брыкается. Ногой меня лягает. Коленом по бедру заезжает. Ощутимо. А если бы еще чуть в сторону, то совсем пиздец.
И кажется, туда она и метила.
— Подожди, — говорю.
Так говорю, что Катя даже вырываться прекращает.
Ослабляю захват. Приседаю. Надеваю на нее слетевшую туфлю. Хер знает зачем так делаю. Видно, чтобы теперь каблуком мне заехала.
Не удерживаюсь. Пальцами по лодыжке веду. Обвожу стройную ногу. Накрываю ладонью колено. Залипаю.
Охуенная она. Вся. Везде.
И чуть в рожу не огребаю. Прямо от ее охуенного колена. Сучка в челюсть метит, и почти умудряется приложить.
Не ценит она нежности.
Нихуя не ценит.
— Чего разошлась? — плотнее притягиваю к себе.
В глаза заглядываю.
Возмущенная она. Взвинченная.
— Поехали, Кать, — предлагаю по-хорошему и взглядом даю понять, что хватит мне уже нервы мотать, пора соглашаться. — Посидим где-нибудь. Отдохнем.
— Отдохнуть было бы хорошо, — кивает.
— Видишь, — усмехаюсь.
— От тебя отдохнуть, Демьян.
Блядь.
Нормального языка она не понимает. Ну тогда придется объяснить так, чтобы до нее наконец все дошло.
22
— Руки убери, — говорит Катя.
Да хер тебе.
— Больно, — она морщится.
Ослабляю захват. Перебрал, да. Силу не рассчитал. Но сучка же сама нарывается. Бесит просто пиздец.
— Теперь как?
Смотрит вниз. Быстро взглядом пробегает то по одной моей ладони, то по второй. Напряженная вся. Взвинченная. Аж искрит от нее.
Брови гнет, и опять меня прикладывает. Глаза в глаза. Четко.
— Убери, — повторяет твердо.
Пальцы прямо ведет в сторону от ее тона. Но хуй теперь отпущу. Прохожусь ладонями по ее рукам, крепче притягиваю.
— А что не так? — спрашиваю.
— Все, — плечами дергает. — Неприятно.
— Значит, надо продолжить.
Блядь. Эти ее глаза. Охуеть как горят. Холод слетает к чертям. Сейчас в зеленых омутах дохера эмоций.
Гнев. Негодование.
И чую, чего повкуснее дождусь.
— Будет приятно, — говорю. — Распробуешь.
— Не будет, — бросает нервно. — С тобой так вообще не бывает. И ничего “пробовать” не собираюсь. Все, отпусти.
Опять дергается.
А мне только в кайф снова посильнее зажать.
— Забыла? — ловлю ее взгляд.
— Что? — хмурится.
— Как на моем члене кончала?
— Урод, — кривится.
— Урод, да, — киваю. — Но это не мешало тебе орать подо мной. Под моим языком. А ведь тебя даже толком не оттрахал.
— Пусти меня, — цедит, поджав губы.
— Давай, — говорю. — Скажи.
— Что тебе сказать? — прямо вскидывается вся.
Раздраженная. Раскрасневшаяся. И… смущенная.
У нее дыхание меняется. Взгляд. И как она не пытается это погасить, нихера у нее не выходит.
Ну удачи тебе, Катя.
Помню, тоже пытался. Вычеркнуть тебя. Вырвать из памяти. Вырезать нахуй. Но ты из моей башки никуда не уходила. Всегда рядом. Каждый гребаный день в “Яме” тобой начинался. И заканчивался. Не отпускала меня.
Наркоту не пробовал. Но сука уверен, ты куда хлеще по мозгам врезаешь. И с любой зависимостью завязать можно. С любой, блять. Кроме тебя.
— Скажи, что тебе похуй, — бросаю.
— Пусти, — выдыхает.
И опять дергается. Слабо. Смазано.
Пустить? Нет. Даже не надейся, только не теперь.
Склоняюсь. Носом по шее веду. Жадно запах ее втягиваю. А после губами к уху прижимаюсь. Выдаю:
— Скажи, что ни черта не помнишь.