– Отпусти меня! – потребовала она.
Гордон ударил ее тыльной стороной ладони, колени Филомены дрогнули, и на какой-то момент огни вокзала Юстон померкли, тени задвигались, и она почти потеряла сознание.
Краем глаза она увидела, как Лиам рванулся вперед, на его лице было написано желание отомстить. Ее муж сам подписал свой смертный приговор, и слава богу! Даже если Лиам ей не поверил, его гордость не позволяла ему терпеть, когда ее бьют. Она повернулась, ожидая, когда он станет между ней и человеком, которого она ненавидела и боялась.
Пистолетный выстрел прозвучал оглушительно и эхом отозвался между колонн. Казалось, даже время замерло в ужасе. Филомена повернулась и увидела, что Гордон был ошарашен, и те двое, что стояли около него, тоже открыли рты в изумлении. У них не было пистолета.
Ее сердце упало, она медленно повернулась и увидела, что самые страшные ее предчувствия сбылись. На левой стороне серого жилета Лиама расплывалось кровавое пятно. Филомена закричала и бросилась вперед, к нему, но кто-то схватил ее за свободную руку и защелкнул на ней наручники. Она смотрела в ужасе, как прекрасное тело Лиама упало на платформу так, что земля содрогнулась.
Она издала хриплый звук, когда увидела, кто держал пистолет в одной руке, а багаж – в другой.
– Нет! – зарыдала она, видя решимость и ярость в глазах Джани, но скоро все было смыто потоком истерических слез.
Глава 23
«Мой единственный шанс – стать другой, не собой. Вы знаете, что у меня есть тайна, ужасная тайна. Вы даже не представляете глубину моего обмана, его размеры. Вы не знаете, кто я… кем я стала. Если я расскажу, мне конец. – Слова Филомены преследовали Лиама, пока он ходил из угла в угол своей палаты в госпитале Святой Маргариты. – Он делал мне больно, Лиам, но он меня не заставлял. Я ему это позволяла. Мне пришлось».
Ей пришлось, потому что она была за ним замужем.
Каждый раз, когда он вставал, его голова начинала болезненно пульсировать. Плечо горело, будто кто-то настойчиво прикладывал к нему раскаленное железо, хотя левая рука была надежно забинтована и лежала в поддерживающей повязке. На голове и груди наложено столько бинтов и швов, что из них впору было сшить одеяло.
Но это все не имело значения, он не обращал на боль внимание. Раны мешали Лиаму больше, чем боль. Они заставляли его медлить, в то время как столько нужно успеть! Слишком многое открылось и в результате распалось. Ему следовало не прятаться в этой дыре, как какому-нибудь проклятому инвалиду, а разобраться с тем, что произошло.
Как раз тогда, когда Лиам уверился, что Джани стал членом семьи, а не заклятым врагом, этот мальчишка выбрал самый неподходящий момент, чтобы отомстить. Его дети наверняка страшно беспокоятся, попав к своей бабушке, у которой были до этого всего несколько раз. Смог ли Гэвин доставить Хеймиша туда, куда следовало?
А Мена? Мена попала в когти того елейного молодчика, который ударил ее, заковал в наручники и уволок неизвестно куда. Ее муж. Боже! Лиам прижал правую ладонь к пульсирующему виску, а левой ударил по спинке кровати. Филомена лгала ему в самом главном. Врала о том, кто она. Виконтесса, беглянка.
Сумасшедшая? Нет, Лиам не мог в это поверить. Ему прежде пришлось жить рядом с безумной. Он видел, какое влияние, физическое и умственное, оказывает безумие на человека. Филомена, казалось, была в отчаянии, что-то скрывала, но сумасшедшей не была. Или он просто поверил? Возможно, его страстное желание заставило его поверить.
Он должен знать правду. Всю правду. И не только расспросить Мену, но увидеть ее и потрогать. Убедиться, что с ней все в порядке. Он злился на нее за весь тот кавардак, который она учинила, но злость была накрепко связана с любовью, горевшей в его сердце, и с заботой о ней. Не говоря уж о сильнейшем раздражении, которое он испытывал по отношению к собственному невежеству. Если лорд Бенчли ударил Филомену на глазах у всех, то что он делает, когда они вдвоем? Внутри у него от этой мысли все переворачивалось.
В такой ситуации важна каждая минута, а каждая секунда вдали от нее была мукой. Она должна за многое ответить, но давать ответы ей следует лично ему.
– Да принесите же мне рубашку, черт возьми! – заорал он в невероятно чистый и совершенно пустой коридор. Его брюки исчезли, вместо них на нем были тонкие серые хлопковые штаны, подвязанные резинкой. Сверху его торс был обнажен навстречу холодному госпитальному воздуху. – И где мои проклятые сапоги?
Маленькая медсестра, похожая на мышку, исчезла из палаты несколько минут назад, когда он неожиданно пришел в себя и едва не ударил ее, потому что со сна размахивал руками. Она пропищала что-то о том, что нужно лежать неподвижно, и побежала за доктором.