– Не хочу сказать, что я безгрешна, – продолжала она. – Все мы совершали в прошлом поступки, которые потом нас преследуют. Которых мы стыдимся.
«Только некоторые совершают их больше других».
– Верите ли вы, мисс Локхарт, что нам простятся наши грехи? Что мы можем оставить наше прошлое позади?
Филомена покачала головой:
– Мы можем попытаться оставить позади наше прошлое, но я не думаю, что прошлое оставит нас. Оно ведь становится частью нас самих, оно нас формирует и делает такими, какие мы есть. И я не думаю, что кто-то может избежать своей судьбы, мой лэрд.
– Тогда я проклят.
Он поднял глаза на окно и встретил взгляд с витража, который не показался ему теперь сострадательным.
– Почему вы думаете, что прокляты?
Лиама поразило, что он высказал свою мысль вслух. Если бы только она знала! Она бы убежала отсюда, из этого места. От него.
– Вы ведь слышали, как меня называют?
– Да. Вас называют Демоном-горцем.
Когда она произнесла его прозвище своим медовым голосом, оно не показалось ему таким оскорбительным.
– Даже здесь, в моих родных местах, люди думают, что в меня вселился броллахан. Вы в это верите?
Он думал, что такая практичная женщина, как Филомена, будет это отрицать. Поэтому, когда она подняла руку ко лбу и неуверенным движением провела ею до щеки, он был изумлен.
– Сказать по правде, мой лэрд, я сама не знаю, чему теперь верить. Я с трудом верю своим глазам… – Она моргнула, как будто хотела что-то сказать, но передумала. – Вы действительно делали то, о чем они говорят? Выходили на перекресток дорог, чтобы заключить союз с дьяволом?
Лиам горько усмехнулся:
– Нет, барышня, это только миф обо мне. Однако это не значит, что мной не овладел демон. Думаю, он был во мне с рождения. Он существует в моей порченой крови и превращает в зло все, что я делаю. Нет для меня спасения.
– Неужели вы действительно так думаете? – ахнула Филомена.
– Да, думаю.
– Но почему?
Жуткий арктический холод охватил его, когда, сам того не желая, он вспомнил некоторые свои самые страшные деяния.
– Потому что, барышня, на мои плечи навалились такие грехи, что, если я посмотрю правде в лицо, то просто умру.
– Тогда, мой лэрд, хорошо, что у вас есть сила в плечах, чтобы нести эти грехи.
В ее голосе не было серьезности, и это так его удивило, что Лиам снова поглядел на нее. Филомена тоже на него смотрела, и ее обольстительный рот слегка изгибался в улыбке. Лиама согрела эта улыбка, как ранний весенний цветок согревается в первых весенних лучах. На ее волосы через витражи падал синий свет, придавая им фантастический фиолетовый оттенок. А зеленый и золотой смягчали ее черты и так отражались в ее светлых глазах, что, казалось, они горели как угли. Никогда еще Филомена не выглядела такой красивой, как в эту минуту.
– Разве возможно спасение и искупление, если бы не было первородного греха? – спросила она, и на лице ее отразилось беспокойство. – В каждом из нас сидит дьявол, я так думаю. Поэтому мы люди, а не святые. Между искуплением и проклятием существует очень тонкий баланс. Нельзя получить одно, не пересекая границы другого. Не будет света, если не побеждена тьма. Нет мужества, если не побежден страх. Нет милосердия, если не пережито страдание.
Она посмотрела на золотой алтарный крест, мерцающий в темноте, ее губы были сжаты в тонкую линию.
– Нельзя простить, если вам не причинили зла.
– Кто причинил вам зло? – Лиам стал спрашивать, быстро забыв собственные тревоги. – За кого вы пришли сюда молиться?
Но с какой стати он хочет отправить ее обидчика на последний суд?
– Если я расскажу, вы не поверите, – пробормотала она, опустив голову.
– Попробуйте! – попросил он, сам удивляясь, почему он так жаждет ее доверия. И ее признания.
– Все, что я могу сказать вам, мой лэрд: у меня есть свои собственные демоны. – Они снова встретились глазами, причем ее подозрительно сияли влагой. – Благодаря вашей защите, вашей comraich, я надеюсь, они не найдут меня здесь, в Рейвенкрофте.
Внутри него будто что-то растаяло. Возможно, подействовало то, что она попыталась говорить на его родном наречии, или повлияла ее смущенная улыбка, от которой на щеке появилась ямочка, и ему так хотелось потрогать ее губами. Может быть, подействовали ее слова, ведь благодаря им открылся крохотный источник света там, где, он думал, царит тьма безнадежности. Часть его существа ненавидела тот эффект, который оказывала на него эта женщина, потому что она смягчала его сердце, но заставляла твердеть другую часть тела. Возникало новое жизнеутверждающее чувство, чувство неизбежности и ожидания.