– Бедный Хеймиш! – прошептала Филомена.
– Да.
– Он был хорошим человеком?
– Нет, пожалуй. Такой же, как я. Нас вырастил один отец, который был настоящим зверем, поэтому можно сказать, что у нас общее воспитание. – Плечи Лиама поднимались и падали вместе с тяжелыми вздохами. – Я хотел к нему вернуться. Но единственное, о чем я подумал, когда увидел, как взрыв разрывает напополам корабль, что я должен увидеть своих детей. И должен многое исправить.
Его рука невольно сжалась в кулак, когда он вспомнил, как брат просил его спасти. Умолял о спасении.
– Что-то во мне сдвинулось в тот день, когда Хеймиш… Я понял, что должен вернуться домой.
Когда Филомена положила свою белую элегантную руку поверх его грубой обветренной руки, он почувствовал, что свершилось чудо.
– Я сочувствую вашим страданиям, сочувствую вашим утратам. Ведь несмотря на то, что вы ссоритесь с детьми, для них это очень хорошо, что вы вернулись. Это был самый правильный выбор, какой можно было сделать. Вы должны это знать.
Горячность ее слов заставила сжаться горло, и во второй раз за этот день Лиам отвернулся от Филомены, чтобы спрятать глаза.
– Я старался, чтобы они не ведали моего отца. Я защищал их от безумия их матери. Из нашей семьи они знают только меня и Торна. Но я никогда не хотел, чтобы они увидели моего демона. Больше всего я боялся, чтобы они стали свидетелями того зла, на которое я способен. На которое я точно способен.
Она сжала его руку:
– Когда происходят подобные несчастья, близким бывает трудно это понять, потому что внешне человек выглядит как обычно. Кажется, будто вы такой, как всегда, такой, каким вы хотите, чтобы вас видели. А внутри с вами происходят огромные перемены, и вы сами себя не узнаете.
Ее вторая рука тоже легла на его руку, и она обняла ими его ладонь. От эмоций ее голос стал громче и выразительнее:
– Думаю, когда вы поймете, кем вы решили стать, ваши дети, люди вашего клана поймут этого нового человека. И нет сомнения, они его полюбят. Вы – хороший человек, лэрд Маккензи, независимо от того, что вы о себе думаете. Ваш клан и ваши дети знают это лучше, чем вы сами.
И опять появилась та удивительная улыбка, легкое движение чувственных губ, от которого возникает ямочка на щеке. Господи, на нее даже просто глядеть приятно. А когда она дотрагивается до него, ощущение по-настоящему божественное.
То, что она верит в него, это прекрасно, но он-то лучше себя знает. Вихрь эмоций, охвативший его во время исповеди, неожиданно превратился в физический огонь желания. Его демон разжег в нем пламень вожделения. Лиам понял, что она прочла это в его глазах, в страхе отпустила его руку и встала, чтобы уйти.
Но если он обречен и проклят, то, может, послушаться грешного порыва и потом отправиться в ад? По крайней мере, он сможет еще раз попробовать ее на вкус.
Лиам вскочил, схватил ее за запястья и притянул к себе. Он запустил пальцы в ее роскошные волосы, зажал голову между сильными ладонями и губами впился в ее обольстительный рот.
Когда их губы соединились, Лиам понял, что он искал в церкви. Он целовал Филомену с таким благоговением, какого не испытывал за всю свою жизнь. Им двигал голод, рожденный в темной глубине его еретической души, но при этом он знал, что наконец нашел объект для поклонения.
Он желал поклонения не с помощью молитв и слов покорности, а самым древним способом, каким поклонялись его предки-пикты. Чтобы били барабаны в такт сумасшедшего биения сердца. Чтобы огонь костров лизал черное небо, и жар этого огня переливался в его чресла. Страсть, которую он годами сдерживал, впилась железными когтями в его стальную волю, и он наслаждался ею. Лиам осаждал женщину, как крепость, так же напористо и безжалостно, как он осаждал многие укрепления и армии. Он был так же беспощаден, когда покорял вражеские легионы, пока не оставался один, возвышаясь над телами павших.