Гэвин смотрел в сторону, и сквозь вечно циничное выражение на его лице проглянула душевная боль.
– Ничего нельзя сделать с душой, если она нашла свою половину. Мы оба знали, что с ней не все в порядке. Что она… нездорова. Но были дни, когда она была такой чистой, такой разумной. Когда она… светилась. – Взгляд Торна смягчился, пока он всматривался в прошлое. – И те дни стоили всей боли, которую я испытал из-за нее.
Он посмотрел на Лиама. Его волосы поблескивали цветом обжаренного ячменя, который они выгружали из печи, глаза потемнели и глядели строго.
– Думаю, если бы она… была в ясном уме, он вышла бы за меня.
– Думай, что хочешь. – Лиам повернулся, чтобы посмотреть на брата через стекло стакана, из которого утолял жажду.
Обо всем этом они уже говорили лет десять назад. Колин была безумна, и безумие превратило ее в злобную фурию. Злую настолько, что она казалась почти нечеловеком. Или, возможно, постоянная раздвоенность была для нее непереносимой. Возможно, она так и не научилась прятать свое несчастье, как это делает большинство.
– Ты ею воспользовался, – прорычал Лиам. – Черт возьми, ты воспользовался ее слабостью.
Глаза Торна блеснули, подобно молнии над зелеными болотами.
– Это была всего одна ночь, Лиам. Ты уехал так надолго. Ей было одиноко, а я был влюблен. И это случилось только однажды.
– Это ты так говоришь.
– Так. Это. Было. Мы об этом уже говорили. Я сказал ей, что мы совершили ошибку и я должен признаться, что согрешил против тебя.
Торн стиснул зуба, и его красивое лицо стало теперь жестоким и злым.
– Я проливал за тебя кровь, – произнес Лиам тихо, почти шепотом.
Вот она, черная истина, лежащая между ними гниющим грузом. На спине Лиама были шрамы, которые должны были исполосовать спину брата. Он принял на себя столько жестокости, столько боли, когда пытался защитить братьев от свирепого отца.
– Я проливал за тебя кровь, а ты меня предал!
– Мы все пролили достаточно крови. – Голос Торна тоже опасно упал до шепота.
– Ты не можешь знать половины того, что я сделал… – Лиам не мог заставить себя сказать нужные слова. – Ты был еще слишком молод, чтобы помнить.
– О нет, я помню многие твои поступки. Я помню, как ты хлестал плетью шлюху. Помню, что с тех пор ее никто не видел.
– Ты обвиняешь меня…
– Я помню, что стало с Колин, когда я сказал ей, что мы должны сознаться. Она тебя боялась, Демон-горец, так боялась, что бросилась с крыши. Ты понимаешь, каким ты был для нее мужем? Понимаешь, какой ты человек?
К его собственному удивлению, гнев Рейвенкрофта, напитанный болью и алкоголем, сменился странным чувством горького удовлетворения.
– Я точно знаю, что я за человек. Я – чудовище. Чудовище, получившее прозвище демона. Я собственными руками убил больше человек, чем большинство солдат имело возможность только прицелиться, и делал это без колебаний. Я стирал с земли целые семьи, Гэвин, шел по городам как настоящий ангел смерти. Пролил столько крови, что даже море от нее краснело. Слышал столько криков и стонов, что ими можно наполнить вечность.
Его рука крепче сжала стакан:
– Я больше не хочу, чтобы мне напоминали, кто я и что, и не потому что хочу забыть, а потому что всегда об этом помню. И не собираюсь забывать.
Лиам получил какое-то извращенное удовольствие, когда заметил, что обычно приятное лицо Торна потемнело.
– Но я знаю и тебя тоже, и я скорее увижу тебя на виселице, чем позволю быть с мисс Локхарт. Поэтому, если я приказываю оставить ее в покое, выполняй.
– Ты имеешь в виду оставить ее тебе? – Торн усмехнулся, и под дружеской маской загорелся ответный огонь. – Я не один из твоих послушных солдат, Лиам. Ты не можешь мне приказывать. Ты не можешь выгнать меня из винокурни. И черта с два ты можешь заставить меня не водить компанию с той, кого я выбрал.
Лиам был готов убить брата. И уже не первый раз он обдумывал эту идею.
– Она у меня работает, и не только – она пользуется моей защитой.
– Как это благородно с твоей стороны, – ответил Торн издевательски. – Но я сомневаюсь, что ты знаешь разницу между защитой и властью. Если ей нравится мое общество, вряд ли ты сможешь физически заставить ее отказаться от него.
– Ты ее не получишь, – прорычал Лиам. – Не на этот раз.
Торн обнажил в улыбке все зубы:
– Что значит это милое выражение? Ах да! В любви и на войне все средства хороши.
Лиам двинулся вперед, пока не оказался нос к носу с братом, чья обычная улыбка сменилась сардонической усмешкой. Но Лиам видел, что за ней скрывалось, что брат прятал под бравадой и гордыней. То был страх и, возможно, сожаление, если глядеть поглубже. Но не любовь!