Лиам отвернулся и подумал угрюмо, что ни один человек на свете не смотрел на него с такой нежностью и терпением, какое было на юном лице Джани, освещенном огнем камина, когда тот смотрел на Рианну.
Озабоченность состоянием Эндрю привела Лиама сначала на парадную лестницу, а потом в западное крыло дома, где были спальни его семьи. И где жила его гувернантка. Он приостановился около ее закрытых дверей. Из-под них виднелся слабый свет свечи. Лиам в который раз подумал, что она делает, когда находится одна в своей комнате. Он представлял, как она распускает волосы и расчесывает их медленными вдумчивыми движениями. Или, возможно, она принимает ванну, намыливает свою белую кожу, плечи, груди и белоснежные бедра. И между ног тоже. Перебирает пальцами мягкие рыжеватые завитки, немного темнее, чем волосы на голове, и скользит внутрь нежных складок…
Лиам издал хрип, когда похоть заставила напрячься мускулы ниже пояса, погнала туда кровь, и он скрипнул зубами, почувствовав, как вздулось у него под килтом.
Нет, сейчас не время для этого. И никогда не будет. Особенно в отношении этой женщины.
Покои Эндрю находились через три двери от комнаты гувернантки. Лиам постучал в надежде, что сын еще не спит. Когда ответа не последовало, он открыл дверь.
– Эндрю?
Его голос одиноко прозвучал в темноте комнаты. Лиам вошел и быстро осмотрел смятые простыни на пустой кровати сына.
Резкий вдох сопровождал пароксизм подозрительности, возникшей без всякой логики. Лиам постарался избавиться от нее, но она внедрилась в мозг, как если бы острый конец ледоруба вогнали туда с огромной силой, отчего Лиам даже поморщился.
С того дня в винокурне, когда бочка со скотчем… скатилась, Эндрю и его прелестная гувернантка стали очень близки. Они думали, Лиам не замечает, как они обмениваются взглядами. Та теплая улыбка, которая трогала нежные губы Филомены, и как она подмигивала его сыну вызывало у него беспокойные и неуместные мысли. Он подозревал, что его раздражает явная привязанность, возникшая между ними. Из-за того, что между Лиамом и его сыном не было близости, а между ним и Филоменой отношения складывались напряженно, то, с какой легкостью общались между собой Эндрю и гувернантка в течение последних дней, не могло не вызывать зависти.
А что, если он не заметил чего-то более противозаконного? Что, если из-за его собственного желания заполучить соблазнительную женщину он пропустил развитие отношений не просто непристойных, но и предательских?
Собственный сексуальный опыт Лиама начался с женщин старше него. Как Эндрю, он был высокого роста, симпатичным и жадным до удовольствий. Он привлекал внимание и девушек, и женщин, и очень скоро понял, чего от него ждут. И что он может от них получить.
Внутри у него зашевелилось нечто темное и зверское. Удар смертоносного гнева разбудил ревность, от которой начали кровоточить былые раны. Неужели такая женщина, как Филомена Локхарт, посмеет завести шашни с сыном Демона-горца? Он не был в этом уверен. Но разве не сказала Рианна, что Эндрю и Филомена ушли куда-то вдвоем? И сам Лиам заметил, что они избегают его постоянно.
Его голова кружилась от виски, выпитого за обедом, – сколько там было, три или четыре стакана? – а потом он выпил то, что было в графине. Лиам, спотыкаясь, вышел из пустой комнаты сына и направил шаги в сторону света, пробивающегося из-под двери Филомены Локхарт. Он позволил отчаянью, захватившему его целиком, переродиться в знакомую ярость, которую он обычно подавлял, а теперь приветствовал.
Замок Рейвенкрофт скрывал множество тайн, и он вознамерился открыть их одну за другой. А потом совершить быстрое карающее правосудие.
Глава 12
Филомена переодевалась перед сном и поэтому была совершенно нагой, когда дверь ее комнаты распахнулась с такой силой, что содрогнулись камни замка. Она так обомлела, что даже не вскрикнула. Ничего не понимая, она потеряла способность двигаться, когда увидела, чья огромная фигура заполнила дверной проем ее комнаты. Он был размером с небольшую гору. Таким же темным, как тьма вокруг, и таким же разбушевавшимся, как погода за окном.
Они встретились взглядами, и оба замерли. Ее глаза – огромные и испуганные, его – сузившиеся и яростные.
Он выглядел по-дикарски мужественным и непреклонным. Несколько мгновений Филомена стояла неподвижно, освещенная светом одинокой лампы на столе. Неприкрытый сексуальный голод, написанный на его лице, не давал ей двигаться и дышать несколько дольше, чем следовало бы. Никогда в жизни на нее еще никто так не смотрел. Как будто желание доставляло ему физическое страдание. Кожа туго обтянула кости, что придало его виду и взгляду напряжение и решительность.