Дима? Дима? Дима! Кто он такой? Жених, любовник, муж? Что я, вообще, об Оле Климовой знаю? Да, в сущности, ничего.
Шлагбаум поднимается, я сально ухмыляюсь — даже так, встречать не собираются! Ну что ж… Плавно трогаюсь и следую хорошо изученным маршрутом.
— Мы приехали? — сонный голос вдруг задает вопрос. — Все уже?
— Да, на месте, одалиска.
— Господи, тут поля, просторы, деревянные заборы. Что это такое? Где мы? Ферма, что ли? Чья-то дача, дворянское поместье, родовая усадьба?
— Частная конноспортивная тренировочная база и тут живут мои друзья, Коля с Настей, муж и жена, в скором времени ожидающие первое человеческое потомство.
— Бывшая девушка и ее муж. Прекрасно! А Вы… — смешно выпучивает глаза поборница морали. — Не находите это странным? Он не ревнует такого бугая к матери своего будущего ребенка?
Да чтоб ее!
— Да, Оль, мы — хорошие друзья. Тяжело уложить такой формат отношений в твое мировоззрение? Ну, тут мне нечего сказать, уж как-то постарайся, детка. Не пялься и не ругай ребят. У них любовь и семимесячный сильно выступающий беременный живот. Ты же женщина, значит, должна понять, что такое настоящие отношения, семейное благополучие, очаг, дети, любовь, взаимопонимание и прощение.
— Вы ведь…
— Спали, но не долго, не помню, сколько — месяц, два, может три или больше. Это важно? Для их настоящей семьи? Важно? С кем каждый из них был до… Сука! Я что отчитываюсь сейчас перед тобой? Да, одалиска, ему я очень крепко пожимаю руку. Вот так вот! Такая «селява», изумруд. Есть какие-то проблемы? Ты ревнуешь, имеешь что-то против или все сразу, вместе, полным пакетом отвергаешь?
— У меня есть имя, — шипит. — Имя, черт возьми!
— Я помню. Их даже два! Каким предпочитаешь здесь назваться? — бросаю на нее беглый взгляд — надутый вид, насупленные брови и дерганый приход в руках. — Оль, ребята абсолютно не в курсе, кто ты мне, поэтому…
— Я Вам никто. Все просто, так и скажем, — быстро предлагает. — Проходящее и уходящее событие, словно передающееся отрядное знамя.
— Я не закончил, не перебивай — не надо. Прошу тебя, говори мне «ты», а то у них сложится впечатление, что я — твой «господин», а ты та самая сексуальная рабыня. И это будет очень странно, ведь я не практикую БДСМ.
— Этого мне только не хватало. Сплошные извращения! Я постараюсь, но не вижу проблемы в том, чтобы просто заявить своим друзьям открыто, что двухнедельный «тест-драйв» скоро пройдет и этот неформат, — указывает на себя двумя оттопыренными большими пальцами, — из Вашей жизни навсегда уйдет.
— Я очень прошу. Постарайся, будь так любезна. Желчь на людях на меня не выпускай, а наедине — как тебе угодно.
Нехотя кивает, мол, согласна:
«А дальше что, Алешка, предлагаешь?».
— Ты обещал раздельное проживание.
Хорошее начало! Ну с таким запалом точно всех обдурим и проведем.
— Все в силе, не переживай. Тем более, что ты не даешь об этом ни на минуту забыть.
— Это важно, — сглатывает и смешно выкручивает шею. — Для меня это очень важно. Очень-очень!
— Да нет проблем. Всю важность этого ты продемонстрировала мне в самый первый вечер, когда поспешно раздевалась за простую помощь с твоим покойным отцом. Я видел тебя без одежды, пусть не полностью, но по твоей груди у меня стоит дифференцированный зачет.
Да чтоб теперь меня! Чего я, спрашивается, зациклился на том интимном предложении и завелся? Возможно, Дима беспокоит? Кто это вообще такой? Уже хочу спросить, но понимаю, что если рот раскрою, то точно палку перегну и раскрошу все то, что с таким усердием построил.
— Все нормально. Все правильно. Все так должно быть. Виновата сама, раз повод появился о себе так думать… Вы как-то намекали на приват, так вот для Вас его больше никогда не будет. Запомните, а лучше запишите или набейте тату.
Да ну? Угрожаешь, одалиска? Осмелела? Значит, горе потихоньку отступает и все постепенно возвращается на круги своя.
— Ты ездишь верхом? — перескакиваю на иную тему — хочу отвлечься. — Мужское или женское седло? Хоть как-нибудь. Пробовала? Был опыт?
— Ежедневно! Всю жизнь конным спортом занималась, — серьезно отвечает. — Умею все, практиковала даже джигитовку.
— Правда? Не шутишь, — быстро поворачиваюсь к ней лицом.
Ну что ж, умеет одалиска удивлять!
— Безусловно! — не моргая, отвечает. — Есть персональная конюшня, а на втором этаже в собственной квартире я содержу появившихся недавно жеребят. Господи! Вы это все серьезно? Я лошадей боюсь до ужаса. Они здоровые, злые и очень плохо пахнут.
— Ты их боишься? Лошадей? Оль, ты что?
Уничтожающий взгляд и открытая демонстрация красивого затылка.
— Я похожа на женщину, которая определенно приспособлена к сельской местности, которая знает, как выглядит деревня, как подойти, например, к корове, как почесать ей вымя, или как свинью подергать за ухо, или как закрутить кобыле хвост, как вытащить из-под курочки яичко?
О, одалиска! «Яичко из-под курочки». Кое-что из упомянутого запросто могу организовать — и даже не одно, два точно, но, по-видимому, все же позже.
— Что, вообще, мы здесь делаем? — шипит вопрос. — Ты сказал, что едем отдыхать!
— Нет, не так. Ты едешь отдыхать и наслаждаться, а я работать. Время делать лошадкам маникюр, а я — их персональный мастер, тот самый коваль.
— Кузнец!
— Иногда я — коваль. Кузнец, подковывающий коней, Оль, зовется ковалем. Не встречала в своих книжках, да? Одни олигархи, да банкиры шпилят баб?
— Ты очень грубый, Алексей. Но разве есть какая-то между этими понятиями разница?
— Между чем и чем? Я — не олигарх и не банкир, но имею деньги. Женщин обожаю и даже по-книжному трахаю. Такой ответ устроит? А вообще, когда мне плохо, до тошноты скучно, просто тяжело, я приезжаю в гости и живу здесь, и, естественно, работаю…
— Втроем живете? Да просто обалдеть! Современный мир и нравы.
— Давай без пошлостей, красавица. Договорились?
Хмыкает!
— Раз в месяц или в два? — напоминает о мной же установленных сроках посещения этого места. — Двадцать первый век на дворе. Значит, бумажные книги — это, по твоему мнению, человеческая блажь, а вырванные зубы у лошадей и железные подковы — все правильно, так и должно быть. Да вы же изверги, садисты, самодуры!
— Подковывать лошадей — гуманно и необходимо для их же здоровья, — стараюсь докричаться в уши присутствующему в салоне представителю чересчур «зеленого движения».
— Им ведь больно, они горько плачут от выказанной вашей человеческой заботы, — рычит в мое лицо.
— Это еще кто сказал? Какая кобыла тебе на ухо чушь такую нашептала?
— Не желаю больше знать, Смирнов. Ты сдираешь, режешь, а затем забиваешь в ноги живому существу острые металлические предметы.
Даже так? Теперь у нас слегка интимные отношения? Мама в моменты показной ярости отцу всегда кричит «Смирнов, ты — просто гад!», а мудрый батя в ответ ехидненько смеется и трогает ее за попу. Мать, естественно, оттаивает и даже позволяет после таких показательных выступлений себя поцеловать. Все закономерно!
— Шесть гвоздей, одалиска. Шесть свинцовых пятисантиметровых, да еще на каждое копыто. Но перед этим срезаю острым ножом отросшую ороговевшую часть, счищаю, стачиваю огромным рашпилем фрагменты острых заусениц, а при горячей ковке даже прижигаю. Потом прокручиваю, загибаю выступающие острые концы, полирую, согреваю, а каждая кобыла за это говорит: «Алешенька, огромное спасибо, люблю и боготворю». Очень громко, просто оглушающе, от удовольствия ржет и иногда, представь себе, эротично, одними губками, кусает за загривок.
Подъезжаем к огромному дому, на крыльце которого в качающемся кресле расселась чересчур беременная хозяйка.
— Это Настя. Фамилия у ребят — Суворовы. Повторяю еще раз, они — муж и жена. Кольку я пока не вижу, видимо, в полях трудяга…
— Как долго, Алеша, это будет продолжаться? По времени? На сколько все затянется?
— Тут восемь живых шестисоткилограммовых душ, с четырьмя ногами каждая, а я один с приемлемой для ребят ценой-работой. К тому же лошади меня прекрасно знают и с нетерпением ждут. Подковы уже заранее готовы — не люблю внезапность, сюрпризы и экспромты, поэтому буду только примерять и подгонять, как на женскую миниатюрную ножку. В среднем двадцать минут на одно копыто, когда, конечно, над душой слишком мнительные не стоят и не квохчут о несправедливых судьбах мира…