— Я… Алексей!
— Это все не для обсуждения, рассусоливания или для публичных дебатов. Говорю тебе для справки! Просто пока предупреждаю, куда намерен вести. И все! Не стоит упираться, растопыриваться, кусаться. Поверь, пожалуйста, мне не составит большого труда волоком или безжизненным мешком в нужное место принести. Мы разные по силе — как ты там говоришь, «все правильно, так и должно быть», поэтому, изумруд души моей, не раскачивай и без того неустойчивую обстановку, а покорно следуй за мной.
Ну, вот и все! «Ольга Климова», ты просто растрепанная тряпка, размазанное на земле кровавое пятно! Привыкай! Он — твой новый командир, слушайся и подчиняйся. Терпи, Ольга, — осталось каких-то восемь дней.
— Хорошо…
Стыдно признаться, но за все свои жалкие годы никогда не видела на близком расстоянии лошадей. Передо мной конюшня — тут очень жарко, даже душно, потно, не смотря на распахнутые ворота с двух сторон, но чисто, опрятно, убрано и без тошнотворного запаха — у Суворовых прекрасное содержание пугливых скакунов.
Алексей с серьезным видом обслуживает каждое приведенное Николаем животное, лишь иногда поднимает голову, моргает нам с Анастасией, улыбается всем зрителям и что-то матерное говорит своему дружку. Я замечаю, что он следит за моим обязательным присутствием во время всех копытно-маникюрных процедур. Он пристально следит за мной — не отводит взгляда, заставляя меня смущаться и краснеть!
У него мощное большое тело — первое, что бросается окружающим в глаза. Но абсолютно не раскачанное! Вернее, мускулатура есть, и даже много, но «выращенная» естественным, трудовым, путем, а не в спортзале на исключительно белковой диете. Смирнов, поглаживая конные запястья, скакательные суставы, предплечья, бабки, легко приподнимает каждую ногу животного, затем сильно зажимает и фиксирует копыто между своих колен, поправляет-направляет, иногда шепчет лошадиные заклинания, очень крепко держит и быстро выполняет все необходимые процедуры, как маникюрщик, только для лошадей. Он — сильный и… Очень улыбчивый человек. Обязательно моргнет, скорчит смешную рожицу или какую-то пошленькую шутку ввернет, типа:
«Хлорка, мальчики тебя уже заждались. Слышишь, как пошло озабоченные морды ржут»;
или
«Карат, ты похотливый жеребец, сказал же, не трогай, не приставай, противный! Спрячь свою палку, безобразник, не пугай. Тут некоторые не видели такой длины. Мы не одни, здесь все-таки присутствуют человеческие дамы, отползай, озабоченное животное».
— На этом все, Леш? Может, хватит на сегодня? — Николай негромко спрашивает, при этом наклоняется к склонившемуся и опирающемуся локтями на свои колени Смирнову. — Завтра продолжим? Ты устал, — взъерошивает ему шевелюру и, схватившись за волосы Алексея, приподнимает его голову на себя. — Осталось три молоденьких кобылки. Трехлетки, новенькие. Ты с ними еще не знаком. М? Что скажешь, брат?
— Да, пожалуй, на сегодня хватит. Пусть звери успокоятся и отдохнут, да и мы немного с Олей развеемся, развлечемся, переменим обстановку. Хочу ей показать местные достопримечательности. Верхом! — последнее очень громко произносит и стреляет на меня, по-детски повисшую на деревянном заборе, своими коричневыми глазами.
— Пожалуйста, — шепчу губами. — Алексей, я прошу. Нет-нет! Господи.
— Да никаких проблем, Смирняга! Маленькую? — Николай идет к денникам.
— Да, Малышка нам с ней однозначно подойдет.
Спрыгиваю на землю и пытаюсь позорно ретироваться куда-нибудь подальше. Сейчас это не важно, главное, нужно смыться и не отсвечивать ближайшие два часа. В конце концов, не станет же он разыскивать меня:
— Далеко собралась? — вытирая руки полотенцем, ехидно спрашивает у меня. — Ольга-а-а? Отвечай!
По всей видимости, нет. Он что, читает все мои намерения и перемещения? Смирнов — телепат, медиум, суперэкстрасенс? Нагнал и даже не запыхался.
— Я прошу, Смирнов. Не смогу! Не смогу! Боюсь! Сильно…
— Не стоит. Не надо. Не унижайся и не сомневайся. Решено! Николай все сделает, подготовит, а мы с тобой поедем недалеко, немного покатаемся, к тому же, я хочу поговорить с тобой. Наедине. Без свидетелей и мудреньких беременных советчиц.
Поговорить? О чем?
— Алеша… — по-моему, я умоляю и начинаю как будто поскуливать и подвывать. — У-м-у-м! Му-у-у-у! Алешенька…
Хнычу и строю мокренькие глазки.
— Кайфово! Но сейчас, одалиска, совершенно не уместно, и однозначно, — поднимает глаза вверх, обдумывает, а со сформированным решением опускает и, ухмыляясь, смотрит на меня, — нет, нет и еще раз нет! Идем. Ольга, будь «мужиком»!
Господи! Это она? Малышка? Махина! Гром-баба! Просто великанша! Сколько в ней центнеров? Сто? Двести?
— Алеша!
— Большая крошка, да? Першерон — французский тяжеловоз, но тут есть небольшая помесь, она считается выбраковкой, — он хлопает ее по заду. — Но все-таки красавица! Под человека заточена, а не только под ценный тяжелый груз. Умеет ходить под седлом и, к тому же, добрейшая кобыла и абсолютно не ревнивая, изумруд. Самое главное ее достоинство, как по мне! У нее большое доверие к человеку, если учесть из какого ада мы с Колей вытянули ее. Так! Иди-ка сюда…
Он подходит к пятящейся мне, сильно обнимает за талию, приподнимает, отрывая ноги от земли, и столбиком несет к явно недоумевающей и смеющейся надо мной кобыле.
— Я…
— Не бойся. Ты не одна, я буду за тобой! — он нахально гладит мои бедра, трогает ягодицы, сжимает, затем спускается рукой к левой щиколотке, обхватывает самое тонкое место громадной лапой и, сгибая в колене, поднимает ногу, устанавливая стопу в большое стремя, затем впечатывается своим телом в мою спину и куда-то в сторону шепчет. — Схватись обеими ручками за выступающую часть седла, а затем оттолкнись, одалиска, что есть силы, а я тебя подстрахую и приподниму, подсажу, если не получится.
Не спорю — со Смирновыми, так же как с отцом, так и с его сыном, это бесполезно. Выполняю все в точности, как он сказал и проинструктировал. Отталкиваюсь, пружиню и… Лечу! Алексей закидывает меня в седло и просит не вкладывать ноги в стремена:
— Ты вряд ли, солнышко, сможешь что-то с Малышкой сделать, поэтому… Кыш-кыш! Эти рычаги управления исключительно для меня.
— Леш! — Коля к нашей слаженной команде подходит.
— Угу, — Смирнов перекидывает поводья, поправляет стремена, гладит щеку кобыле и внимательно слушает, что говорит ему Суворов.
— К ужину вернетесь? Или… Не судьба? — мне подмигивает и быстро возвращается глазами к Алексею.
— Не ждите, ребята. Покатаемся, а поедим потом. Не волнуйтесь! Спасибо за гостеприимство, — он осматривает свою работу, еще раз трогает копыта и периодически бросает шаловливый взгляд на мое испуганное лицо. — Погуляю с девочками и вернусь удовлетворенный, а потом заморим червячка!
— Договорились. Шпоры?
— Обойдусь.
— Как пожелаешь, лошадиный господин!
Алексей совершает те же действия, что и я раньше, усаживается за мной и прислоняется к спине своей горячей быстро вздымающейся грудью. Я чувствую жар в районе лопаток, а затем вдруг на ключицах и мочках ушей. Он заглядывает мне в декольте? Рассматривает под разным ракурсом? И справа, и слева? Симметрию, наверное, ищет, натуралист-извращенец? Слава Богу, что у меня не слишком открытая футболка, хотя я уверена, что верхняя часть все-таки для него доступна — там точно все на виду, кромка бюстгальтера и его живое колышущееся содержимое. Вид сверху — сиди и смотри, наглый обалдуй!
— Твою мать, просто охренеть, одалиска! М-м-м. Красиво! А потрогать можно?
Я ерзаю и локтями шпорю ему живот, он не сдается и еще сильнее напирает. Мои тычки Смирнову, что огромному слону дробина. Такая себе щекотка и вялый комариный укус.
— Тшш, тшш. Тпру, строптивая кобылка! Чего завелась? Что за необъезженная непокорность? Тихо-тихо, амазонка, не нервничай и не злись.
— Ты очень близко, — сквозь зубы, не раскрывая рта, говорю. — Отодвинься, пожалуйста.