— Смирнов!
— Перестань, — прихватываю зубами ткань на спине, прикусываю и собачьим движением пробираюсь к шее. — Спустись пониже, Несмеяна! Ну же, ну! Смелее.
— Ты…
— Пришел типа прощаться. Все нормально. Распрощаемся сейчас и поедем наше расставание по-царски, в последний раз, с шиком праздновать.
Наглею и вытягиваю ее футболку из-под пояса зауженных штанов, она шипит и охает:
— Прекрати немедленно! Леша, что ты творишь? Зачем? Что ты себе позволяешь?
— Что, что, что такое, одалисочка? — запускаю руки под футболку, глажу рельефный горячий животик, пальцами, естественно, попадаю в пупок — ловлю женское хи-хи и о-хо-хо, легонько щипаю кожицу вокруг, а потом поднимаю свои клешни вверх. — Привет, привет, привет, малышечки!
— Я буду кричать!
— Сомневаюсь, Оля. Очень сомневаюсь, — сжимаю полушария, а затем резко дергаю чашки вниз.
Сука! Блядь! Твою мать! Горячее женское мягкое тело. Господи! Прикрываю глаза, шиплю и утыкаюсь лицом в ее вздрагивающее плечо:
— Постой так! Просто стой! Не дергайся, пожалуйста, — бубню, но надеюсь, что ей все четко слышно. — Оль?
Она, похоже, смирилась с тем, что я творю — пусть так, хотя бы так для нашего нового начала! Климова поднимает руки и упирается обеими ладонями в книжные полки перед собой:
— Алексей, я не хочу. Пожалуйста, не надо. Ты будешь сильно разочарован, — шепчет извиняющимся тоном.
— Оль, я ведь не прошу об этом.
— Ты пользуешься тем, что…
— Блядь! Какое долбаное вранье у вас у всех, как под копирку. Не хочу, но давай еще. Не буду, но затрахай. Не желаю продолжения, но почему он не звонит. Я ведь все это чувствую, — сильно зажимаю ей соски, катаю между пальцев и покусываю сладкую ключицу, она молчит, сопит и упирается лбом в свои любимые книги. — Ты ведь сказала, что будешь кричать! Так я тебя слушаю! Кричи…
Тишина, сопение, очень глубокий вздох и полное расслабление. Она подается немного назад, выгибает спинку и четко попадает задом в мой каменный пах:
— А вот этого в этих катакомбах точно не будет! — строго предупреждаю. — Не люблю собачьи стойки, приборно-столовую херню, утюги и подходы сзади, извини, с этим придется смириться. Страсть накатывает, но не до таких же диких берегов. Здесь, сука, грязно, влажно и очень негигиенично. Ты…
— Отпусти меня, — тихо просит.
— Я не закончил…
Что я творю? Зачем? Она ведь просит, даже хнычет?
— Оль…
— М…Угу, — всхлипывает.
— Я — не тиран и не насильник, но… Я тебя прошу, давай просто встречаться. По-настоящему! Или хочешь, — сам себя не узнаю, когда такую чушь несу, — будем хорошими друзьями. Хер с этим! Плевать на Настины предположения. Ты мне понравилась, слышишь? Мне было хорошо и интересно эти две недели. А тебе?
— Угу, — вытирает рукой, по-видимому, уже мокрый нос. — Извини-извини. Все-все.
— У меня есть компания. Есть друзья, среди них имеются, естественно, девчонки. Надя Морозова, это жена Максима, шеф-повара из «Накорми зверя» — мужчина-шоколадный круассан, помнишь ведь? Великолепный друг, мой типа духовный брат. Настя Суворова, еще сладкая парочка девчонок, Таня — двоюродная сестра Надьки, которую я иногда зову Голден леди или кукла, есть еще Наташа — сестра Максима… Их много. И они не мои родственницы! Я умею с женщинами правильно и достойно общаться. Слышишь?
Упрашиваю, раскручиваю, сука, а пошлые игры с ее грудью не прекращаю.
— Мне плевать на то, что у тебя было где-то, с кем-то, когда-то. Меня не напугают женихи, любовники, мужья, в последние я вообще не намерен набиваться. Давай попробуем, одалиска? Вдруг…
Сам себя, да и ее, похоже, завел, Смирнов? А как спускать пар намерен? Теперь я лезу жадными руками за ее брючный пояс, расстегиваю пуговицу, дергаю замок, перегибаюсь через хрупкое плечо и зрительно слежу за тем, куда бессовестно одну руку запускаю, а вторую предусмотрительно держу на вздрагивающей сисечке. Дрожит Несмеяна — боится или уже ловит наслаждение?
— Это ведь не дружба, — шелестит, отведя голову в сторону. — Ты не умеешь с женщинами дружить. Это все неправильно… Неверно! То, что ты сейчас со мной творишь…
Сука! Гладко, горячо… Сильно сжимаю это место — Ольга дергается, но все равно не издает ни одного стимулирующего меня на продолжение звука.
— Покричи! Тебе нужно. Климова? Шепни хоть что-нибудь! Тебе приятно, а чего-то большего хочется?
Прохожу своей рукой немного дальше, трогаю мягкие, словно шелковистые складочки, осторожно раздвигаю — немного влажненько, это хорошо, и:
«Привет! Я — женский звонкий колокольчик!».
Уже пульсирует — «папу Лешу» ждет! Тереблю двумя пальцами и то же самое творю свои языком в ее ключичной впадине.
— Тшш, — немного отстраняюсь, шиплю и начинаю медленно тереть то самое место. — Тшш, одалиска! Помогай мне — вперед-назад, вот так, давай, солнышко. Сейчас немного расслабишься, переключишься, потом подумаешь, — прикусываю мочку уха и держу, из-за чего моя речь становится похожей на детские смешные фразы с половиной не выговариваемых звуков, — чуть отогреешься, отойдешь и мы… подружимся! С тобой подружимся!
Ускоряюсь и добавляю надавливающие круговые движения — она шипит, громко дышит через нос, отвернувшись от моего лица, смотрит куда-то в сторону, но не произносит ни звука. Чувствую легкое дрожание женских ног, бедра мелко и ритмично вздрагивают, а ручки, пальчики скребут те книги, что я бы никогда не прочел, если бы… Сука! Не останавливаю напор, но, блядь, теперь сканирую глазами все то, что там написано:
«Любовь, кровь и адское наслаждение» — еще сильнее, прокручиваю сосок, жую резцами ее ухо;
какая-то херня под сексуально-емким названием:
«Хочешь крошку, сосунок?»;
а рядом мягкие обложки:
«Возьми меня, щенок!»,
«Люблю тебя, мальчишка!»,
«Я (не) твоя звезда»,
«Люби меня, как я тебя»,
«Любовный напиток, страстный эликсир — экстаз»,
а на финал:
«Любовь! Да сохранит нас!».
Твою мать! Она кончает с жалким собачьим поскуливанием себе в правую руку, словно мужик, выплеснувший вязкое терпкое семя в кулак, — кусает ладонь, вгрызается что есть силы, плачет, да практически ревет, толкается и отпихивает меня.
— Оля, Оля, тише, перестань! Ты…
— Пошел вон, урод! Я… Господи! Это же насилие! Вы… Вы… Вы — твари!
— Теперь у тебя ничего не выйдет! Я не уйду! И дружбы тоже, увы и ах, больше не будет. Слышишь, одалиска? Ты двигалась со мной в такт, все повторяла, выполняла, значит, слушала, прислушивалась, старалась, мозг свой законопаченный выключала, чему-то новому в этом плане училась. Вот это все, — отхожу и указываю руками спешно одевающейся Климовой на грязный вонючий книжный склад, — бред, чушь и профанация. Ты, Несмеяна, своего принца ждешь? Он не приедет! Охромела его кобыла. А я, кузнец, тот самый грязный коваль, сука, рядом. И буду, слышишь? Слушай сюда, — подхожу к ней ближе, обхватываю одной рукой подбородок, смешно надавливаю на щечки и направляю на себя ее заплаканное лицо, — и запоминай, Оль. Внимательно, пожалуйста. Я, — еще чуть-чуть давлю и приближаюсь своими губами к розовым манящим влажным лепесткам, смотрю на ее рот и вздрагиваю, словно от наваждения избавляюсь, — буду, — уже касаюсь верхней пухлой губки, — тебя добиваться! И у меня получится!
Блядь! Какая красота! Одной рукой обхватываю ее затылок, второй притягиваю Климову к себе за талию, вжимаю в свой корпус и заставляю гибкое тело в пояснице выгибаться. Наша поза, весьма вероятно, — крутая фишка в качестве обложки для ее слезливых романов! Пользуйтесь, фотографируйте. Всасываю верхнюю дрожащую губу, пробую на вкус капающие соленые слезинки, зубами осторожно по внутренней кромке прохожусь, стону ей в рот, чавкаю, жру одалиску и совершенно своего звериного напора не стесняюсь.
Она сказала, что я — «урод», так я этого теперь, после всего, что тут между нами было, и не отрицаю!
Глава 8
— За Вами?
Наверное. Я не знаю. Смотрю в маленькую смятую руками бумажку и пытаюсь найти там назначенное время приема.
— У меня на 9.35, — тихо произношу пританцовывающей рядом со мной девице. — Уже половина десятого, наверное, через пять минут зайду.