— Их в твоем доме, надеюсь, больше, чем одна?
— Естественно, дом большой. Выберешь сама, как кошка. Куда попку притулишь, там и будешь все эти дни спать.
Знатно надышавшись морским воздухом, медленно выдвигаемся в сторону моего жилья. Наверное, со стороны мы выглядим немного странной парочкой — еле-еле переставляем ноги, тихонечко, как сумасшедшие, смеемся, пошловато подшучиваем друг над другом, словно кусаемся и все это исподтишка. Ольга пару раз легонечко отвешивает мне леща по заду, я же озабоченно пытаюсь ухватить ее за грудь, а в результате закидываю даму к себе на шею и фиксирую, как добытого на охоте верткого молоденького зверя. Подскакиваю, встряхиваю тельце и пальцами щекочу. Ребро, ребро, ребро. Однако — здравствуй, тепленький трепещущий животик, мягкая грудка, шейка и малютка-нос!
— Смирнов, я тебя сейчас прибью. Это не смешно, Алексей, прекрати немедленно.
— Ты — добыча, а я — охотник. Сейчас в своей пещерке разведу костер и зажарю эту маленькую тушу. Буду лакомиться всю долгую майскую ночь, — прикусываю косточки на обеих кистях рук. — И здесь, и здесь. Обсосу каждую сахарную шишку. Ни грамма врагу!
Климова смешно брыкается, мотает стопами, хлопает ручонками по бедру, попискивает и, по-моему, начинает умолять:
— Лешка, Лешенька…
— Кайфово, одалиска! Все просто зашибись. Ты — толковая ученица, все схватываешь на лету.
— Алешенька…
— Охренеть! Я уже готов продемонстрировать свой белый флаг и отменить запланированное жертвоприношение. Еще чего-нибудь в свою защиту предоставь.
— Смирновчик!
— Это мимо, детка! Пошловато и не оригинально. Поэтому, готовься, сейчас я использую тебя в качестве жаркого. Как основное блюдо употреблю.
Я с ней шучу, резвлюсь, играю, но кто бы знал, чего мне это дело стоит. Все тело, сука, ломит и болит! Сердце в бешеном ритме заходится, глаза слезятся и, как при конъюнктивите чешутся, а член, тварь ненасытная, просто колом стоит. Если бы… Если бы мы перешли с ней на тот самый желанный новый уровень, перемахнули наш Рубикон, уж я бы точно не стал церемониться с этим гибким телом — всю ночь бы его жрал и сексуально по-всякому брал. А так, довольствуйся, «Алешенька», тем малым, что, как говорится, доктор на сегодняшний день целомудренно тебе в рецепте прописал.
Подходим к входной двери. Я кряхчу и ношу с плеч своих снимаю. Ольга оправляется, смешно встряхивает ногами — одергивает штаны и, наконец-то, развязывает колхозную косынку — ее распущенные волосы сейчас струятся по плечам. Темно и ни хрена не видно, но я почему-то точно знаю. Чувствую, по-моему, даже вижу, но, что удивительно, без помощи глаз.
— Откуда ты взялась? — отворачиваюсь, шуруя в поисках ключа, рычу куда-то в сторону. — Твою мать!
— Что?
— Какая благодать, говорю! Красота и охренительное великолепие.
— А!
А? И все? Ей типа все понятно? Ты, одалиска, — жуткое динамо, причем с задоринкой и червоточинкой в мозгу.
Щелкаю входным замком и ногой дверь толкаю:
— Давай, заваливайся в хату, солнце. Прошу, — указываю ей рукой.
Я специально занял очень шаткую позицию — стою практически на входе к ней лицом и приглашаю Климову протиснуться мимо возбужденного мужика! Ах, сука, еще как возбужденного! Места для бесславного маневра «возбужденный» оставил крайне мало, а значит, ей придется прикоснуться ко мне всем своим телом. Ну, я и извращенец, та самая сексуально-озабоченная тварь и похотливая скотина! И что? Не отрицаю, но и не горжусь. Ольга смущенно опускает глаза и аккуратно проглаживает всей своей выпирающей грудью меня. Все! Это финиш, мои дорогие друзья! Туман, стопроцентная потеря видимости, идеальный шторм, внезапный риф, откуда ни возьмись появившийся берег и долбаный маяк! Приплыли, капитан! Теперь, по-моему, пора сойти на берег!
Где-то, видимо, коротит и искрит — хватаю одалиску за талию и направляю вздрагивающее тело прямо к своим губам. Она успевает только пискнуть, ойкнуть, а дальше — нытье, вытье, мычание, потом смирение, фрагменты жадного чавканья, и наконец-то… Тишина.
— Не отпущу, — все, что успеваю ей сказать. — Прости, сегодня, видимо, нет. Оль, я очень извиняюсь, но не судьба.
Климова упирается руками в мои плечи — по-моему, подпрыгнуть хочет и перемахнуть этот живой двухметровый напичканный до горла тестостероном забор. Весьма самонадеянно, но я снижаю натиск и отрываюсь на одно мгновение. Шепчу ей прямо в рот:
— Перестань…
В ответ мне женское безмолвие — ни звука, ни стона, ни рычания. Молчаливая пустота.
Подхватываю под коленями и быстрым шагом несу туда, где мы с ней будем по задуманной каким-то чертом «отдельности» спать. Она как будто прячется на мне, от чего-то очень страшного скрывается, скручивается в крепкий бублик, сцепив ручонки, обнимает шею, дышит в скулу, ухо, затем… Господи, в мое лицо! Замечаю яркий блеск теплых глаз и двигающиеся что-то шепчущие женские губки.
— Оль, я прошу тебя, пожалуйста, перестань.
Подхожу к своей комнате, поворачиваюсь задом к двери, толкаю пятой точкой полотно.
— Вот мы и дома, солнышко.
Она с неподдельным интересом рассматривает обстановку, вертит головой по сторонам, останавливает свой всполошенный взгляд на большой кровати.
— Ты ведь обещал, Алексей.
Господи! Я так больше не могу.
— Ну и что? — шиплю. — Что тут такого? Обещал, обещал, обещал…
Опускаю Несмеяну на пол и всей массой напираю на нее, вынуждая пятиться к кровати:
— Иди туда, — насупив брови, говорю.
Она, не сводя с меня глаз, медленно переступает и двигается именно туда, куда ее собой направляю. Вот же стерва! Климова своим гордым взглядом провоцирует меня.
— Прости, пожалуйста. Слышишь? — шепчу и наклоняюсь к ее шее. — Оль, скажи что-нибудь.
Она молчит, но ее ответные отсутствующие прикосновения говорят сами за себя. Губами провожу по гладкой скуле, прикусываю острый подбородок, широко раскрывая свой рот:
— Сахарная! Сладкая! Ты медовая и очень вкусная!
Похоже, Климова неразговорчива в постели. Теряю с ней физическую связь и заодно над собой контроль, когда она упирается задней частью коленей в край моей кровати. Совсем не держит одалиска равновесие, спотыкается и падает назад. Матрас пружинит, а она взлетает. Ловлю на приземлении:
— Солнышко, ты как?
Упираюсь одним коленом в матрас, быстро наклоняюсь и пытаюсь взять ее за бедра, чтобы быстро подтянуть к себе. Волосы разбросаны по вязаному покрывалу, а руки разведены по сторонам. Распятие одалиски в доме у Смирнова. Твою мать!
— Ты чего?
Аккуратно подушечками прикасаюсь к ее щекам, пробую на вкус уже известные мне губы. Смакую! Укладываюсь сверху всем телом на нее. Кряхтит, но не отталкивает. Прихватываю нежно шею, подсовываю руки ей под плечи и крепко прижимаю к себе.
Когда губами натыкаюсь на воротник ее воздушной рубашки, задаю вопрос:
— Можно это снять?
Молчит, но положительно кивает. Я отстраняюсь и очень бережно расстегиваю каждую круглую пуговицу, а она следит за моими руками и как будто через раз дышит.
— Оль, ты…
— Все нормально, продолжай, пожалуйста.
С расстегнутой последней пуговицей я открываю себе великолепный обзор. Вздрагивающий плоский животик, дрожащий сосуд возле пупочной впадины, невпопад двигающиеся ребрышки, и трепыхающаяся, заточенная в телесный кружевной лифчик, грудь. Вскрываю свои шлюзы и осыпаю вероятно больно жалящими поцелуями выпуклые изгибы ее упругих грудей.
— Иди ко мне, — приподнимаю Ольгу и удерживая ее одной рукой, второй лихорадочно вожусь с застежкой бюстгальтера на спине.
У Климовой смуглая кожа, природный светло-бронзовый загар. Есть рыжина на теле, в волосах и на сосочках. Маленькие коричневые аккуратные горошины с небольшими темными ареолами. Твою мать! Не сдерживаюсь и ни в чем себе уже не отказываю. Прихватываю губами сначала один сосок, потом другой. Играю!
— Оль, — шепчу и дую ей на кожу, отчего поверхность покрывается вымуштрованным ровным слоем меленьких мурашек. — Ты очень красивая! Ты… Такая…
Укладываю ее на спину и прохожусь губами по ложбинке, спешно подключаю язык, зубы, щеки и все свое лицо.