— Ну да, ну да. И золото вдруг превратится в черепки. А член у мужика сгниет? Ты похотливый грубиян, Смирнов! — Климова довольно громко бормочет.
— Так я этого и не отрицаю, — хмыкаю и показываю ей рукой, что можно дальше ряд моих определений продолжать. — Ты хорошо, солнышко, подумай, а я еще чего-нибудь в том же духе приплету. Так сказать, до кучи! Ну?
Молчит в ответ. Ха! Надеюсь, ей просто больше нечем крыть, и она смирилась с тем, что в языковых, словесных, курсах я намного лучше, быстрее, выше и сильнее. Я — злой и страшный языкатый черт. Да я самый настоящий романист! Поэт, бард, трубадур! И где-то за границей сейчас заплачет младшенький, Сережа. Сергей Максимович точно бы с этой ситуации поржал. Я так и вижу нашу предстоящую встречу:
— Привет! — Привет!
— Ну как? — Никак!
— Ты — лох, задрот и долбаный терпила, Леха. — Хотя бы так, Серж, а ты просто помешанный на бабах озабоченный урод.
— Теперь, наверное, пока, братишка? — Еще бы! Нам не по пути. Живи вольготно, сука, не хворай.
И… Разбежались кто куда, по разным сторонам.
— Мы не идем на сам маяк, — сбиваю с себя спесь, немного привожу мыслительную деятельность в порядок и, наконец, спокойно говорю. — Это навигационное сооружение, Оля. Понимаешь?
— Это что значит?
— Вход исключительно по пропускам и в установленном порядке.
— Тогда я вообще ничего не понимаю. Мы идем куда-то, ты подгоняешь, не даешь мне даже присесть, дуешься все утро, отказываешься от еды, — бормочет. — Тебе что-то не понравилось, было невкусно? Ты мог бы прямо об этом и сказать, зачем сейчас на мне злость свою срываешь? Алеша, стой, пожалуйста, я тебя очень прошу!
— Увидишь, одалиска, и сразу все поймешь. Но темп задан, шаг отмерян, я не буду распускать тут нюни…
— Идиот! — рычит.
— Мне все слышно, одалиска. И я еще раз напоминаю тебе про твою слишком резвую самоуверенность, непредусмотрительность, наивность. Нет, тут скорее всего, просто глупость. Не стоит, не надо бороться с тем, кого точно не сможешь в прямом противостоянии одолеть.
— А где мы будем жить? Там есть хоть какое-то строение, не знаю, может быть, ветхий шалаш, лачуга, на худой конец, доска с гвоздями, на которой можно спать?
— Все есть, не переживай. Прекрасный дом…
— В котором он живет?
— Ну да, он почти как знаменитый Джек, но там не хватает всего лишь чулана, пшеницы и синицы.
— Смешно, Алексей! — она бурчит, но все равно упрямо продвигается, очень сильно старается не отставать и не сворачивать с натоптанной травы. — Ты ведь, как обычно, впрочем, не предупредил меня…
— Виноват во всем? Испортил Оле отдых? Обещал ей многое, но ничего, естественно, из преднамеренного не выполнил? Обманул юную одалиску, воспользовался гибким телом. Ты так часто это повторяешь, что я даже порядок запомнил, ничего не забыл?
— Я ведь этого не говорила, — вскрикивает и тут же замолкает, а потом тихо добавляет. — Зачем ты так со мной?
Ольга останавливается и скидывает с плеч свой хиленький рюкзак.
— Иди сам, а я, наверное, тут останусь, отдохну и домой вернусь. Ты не в настроении, а я не знаю, чего мне следует от такого Смирнова ждать. Возможно, я уже раздразнила тигра, позволила слишком многое, а десерт вот не дала — сметанки пятнистого кота лишила, даже крышечку не смог облизать. Ты из-за этого злишься, из-за того, что было, вернее, из-за того, что не было, не произошло этой ночью?
— Стоять! — теперь направляюсь к ней. — Я на переправе коней не меняю.
— А я не конь, — она вытирает влажной салфеткой свое лицо и шепчет, но все очень четко слышно. — Не конь, Алеша! И не тяжеловоз, не рабочая ломовая лошадь, не твоя кобыла, а ты ведешь себя сегодня, как безжалостный погонщик стада, как отъявленный мерзавец, как бездушный скот… Мне тяжело, я к такому не привыкла. Пожалуйста, войди в положение и хоть чуть-чуть ослабь свой походный напор.
— Как кто? Как ты меня назвала? — останавливаюсь рядом с ней, но не пересекаю пресловутое личное пространство, ее невидимую границу, хотя хотел бы — тут нечего скрывать. — Договаривай, пожалуйста.
— Я…
— Что не так, одалиска? Что такое?
— Ты злишься на меня? — слишком тихо выдает. Мне плохо слышно — Климова говорит одними губами.
— С чего бы, изумруд души моей? — усмехаюсь, стараюсь свои недовольство и нервозность тщательнее скрывать. — Я никогда ни на кого не злюсь. Просто не имею такой привычки. Жизнь научила, что это очень неблагодарное занятие, к тому же для здоровья вредно. Злость, гнев, агрессия, ненависть и даже ревность, кнопка, влияют на качество, — быстро затыкаюсь и подкатываю глаза, — как бы помягче-то тебе сказать…
— Спермы? — язвит зараза.
— Ну-у-у, возможно! Я не проверял, — улыбаюсь. — На самом деле хотел сказать о негативном отражении на качестве всей человеческой жизни в целом, одалиска, а не только на том, что ты только что привела.
Она опускает вниз взгляд и рассматривает свои суетящиеся руки:
— Не получил то, чего хотел? Так вышло! Не случилось! Не удовлетворился! Ты бесишься, Алеша?
— Охренеть! Не буду это комментировать! Сделаю вид, что не услышал эту чушь, а у тебя есть еще шанс забрать свои слова обратно, — беру ее вынужденную ношу в руки, закидываю себе на плечо, а ей протягиваю бутылку с водой. — Пить хочешь?
— Сейчас я хочу домой. Извини, но, видимо, я, как ты там говорил, слабое в физическом и эмоциональном плане существо, и мне необходим отдых. Иди без меня, обратную дорогу я найду, за это не беспокойся.
— Хорошо! Только один вопрос, если ты позволишь?
Она молчит, но по ее внимательному сосредоточенному взгляду понимаю, что я могу его задать.
— Я слишком тороплю события? — откручиваю крышку и делаю быстрый глоток.
— Смирнов!
— Принуждаю тебя? — отпиваю и продолжаю наступать. — Все это время, скупой период наших встреч, недолгого общения и очень странного знакомства, я напираю на тебя, как танк? Настаиваю на нашей скорейшей близости, заставляю тебя целоваться, делаю, в конце концов, больно, возможно, даже собой пугаю? Все понимаю, одалиска. Возможно, ты права и имеешь право на отталкивание. Большой, крупный, страшный самец, но я очень стараюсь, отчаянно хочу быть немного ближе к тебе. Прекрасно понимаю, что знакомы всего ничего, но у меня есть планы, Оль. Если помнишь, я их озвучивал, а ты, по-моему, приняла все мои условия. Мы решили попробовать встречаться не по указке или в счет несуществующего долга, а по-настоящему. Ты ведь помнишь? Я очень хочу этого, а ты? Тут важно, как ты мне вчера сказала, наше обоюдное желание. Хочу сейчас сказать, что у меня оно имеется, о тебе… Не знаю! Затрудняюсь ответить, но ты ведь не отвергаешь меня, скорее наоборот, немного провоцируешь, даже поощряешь — значит, какой-то шанс на сближение тоже есть?
— Леш, — кривит губы.
— Я задал вопрос. Обещал один, но, — пожимаю плечами, — можешь считать, что это вариации, различные формулировки, доступное для восприятия на слух изложение, развернутое обоснование, мое эссе. Оль, теперь я жду твой ответ. Это важно. Лично для меня. Ей-богу, я чувствую себя последней озабоченной мразью, которая эксплуатирует женскую совесть, развлекается с душой и истязает слабенькое тело. Мне нужно знать! Слышишь?
— Я поняла.
— Я все еще жду твой ответ. Я, — четко, медленно, практически по слогам, буквам, звукам задаю еще раз свой вопрос, — принуждаю тебя к сексу со мной?
— Нет.
— Отлегло, словно камень с души сняла, — хмыкаю и настойчиво протягиваю ей бутылку с водой, — ты будешь пить?
— Нет, спасибо.
— Все? Отдохнула? Можем продолжать наш путь?
— Да, — она протягивает руку за своей сумкой.
— Я это понесу, а ты иди вперед, — кивком головы указываю ей направление нашего движения. — Еще немного вверх, строго по тропе, пока не упрешься в высокий деревянный забор.
— Спасибо за помощь и, — проходит мимо меня и как бы невзначай касается моей руки, — за то, что настойчиво пытаешься меня понять. Я это, безусловно, ценю, Алеша. Все вижу… Алексей?