— Ты не шла на связь. Еще раз повторяю. Я пытался много раз…
— Когда? — теперь выкрикивает. — Когда? Когда?
А я отчаянно пытаюсь вспомнить, о том, как все это у нее спрашивал. И, блядь, ничего в голову-то не приходит, как всегда. Я неоднократно намекал, на что-то провоцировал, заставлял, пытал, даже встречался с ней по указке матери, а потом, когда…
— Я…
— Называй дату, время и место, — выплевывает и занимает оборонительную позицию.
— Я спрашивал, где ты была! Несколько раз. Помнишь?
— Я ответила тебе, Алексей. Вчера. Именно тогда, когда ты прямо задал свой вопрос, а не игриво хвостом вилял.
— А раньше?
— Раньше? Это шутка? Если — да, то абсолютно не смешно. Ты развлекался с моим телом на той огромной кобыле, ты провоцировал меня в лесу перед косулями, ты грубо трогал меня в библиотеке. И даже подключил к своему расследованию приятеля своего отца? Это подлость, Смирнов. Ты — подлец и не особо умный человек. Увы и очень жаль! Такое заключение. Подходит или нет — мне на это наплевать, — она разворачивается и направляется к ступеням.
— Ты куда?
— Я уезжаю, — спокойно произносит. — Домой. Сама.
— Это будет только завтра! Слышишь?
— Мне не нужно твое разрешение, Смирнов. Ты забываешься и позволяешь себе делать то, что в принципе в этой ситуации невозможно. А все это недопустимо. Но, видимо, ты перешел тот самый рубеж. С меня довольно! Да! Точно! Хватит! Все!
Подбегаю к ней:
— Что я сделал?
— Ты, правда, ничего не понимаешь?
— Объясни, пожалуйста, тогда я буду знать.
— За моей спиной ты рыскал, как ищейка. Копал, копал, а мог бы…
— Ты! — рявкаю ей в лицо и хватаю за руки. — Мне! Не отвечала!
— А может быть ты просто не хотел знать, — пытается освободиться, но я сжимаю крепко-крепко, до хруста ее косточек и скрежета своих зубов.
— Я никуда тебя не отпущу — не мечтай об этом. Кстати, у меня есть незаданные вопросы, — вздергиваю ее, как куклу, и заглядываю в глаза. — Потерпи немного! А?
Она показывает, мол, слушаю — начинай!
— Где твой сын, Климова? Где ребенок?
Оля вытаращивает глаза, а ее верхняя губа хищно приподнимается — я вижу белые ровные зубы. Теперь я думаю, что если отпущу, то женщина накинется на меня и быстро растерзает. Ну, значит, не судьба!
— У меня нет детей, Смирнов. А ты… — она низко опускает голову и беспорядочно двигает губами. — Беспардонный, самоуверенный, беспринципный, наглый… Ты — жалкий подлец… Тварь!
Последнее выплевывает мне в лицо.
— У капитана Дмитрия Константиновича Черненького после его смерти осталась жена и маленький больной ребенок, сын. Я подумал, что… — добавляю объяснения и тут же резко замолкаю. — Прости меня.
— Отпусти.
— Я хочу помочь, — тяну ее за руку. — Могу помочь! Оль, пожалуйста, попроси меня. Если ты в беде…
— Ты тронулся умом, Смирнов? Помочь? В чем? А главное, чем? Повторяю еще раз, — полосует взглядом и все-таки освобождается, — у меня нет детей и в твоей помощи, как и компании, я абсолютно не нуждаюсь. Думаю, что это и есть тот самый, как ты там говоришь, фееричный конец.
— Ты не уедешь отсюда сама! Этого точно не будет, даже не мечтай! — рявкаю в лицо. — Не уедешь на маршрутках, на попутках, на автобусах и электричках. Я сам лично отвезу тебя туда, откуда забрал. Доступно? Информация принята. Отвечай!
Климова отходит от меня и начинает подниматься по ступенькам. Карабкается, спотыкается, как будто бы бубнит, сама с собою разговаривает, отряхивает руки, быстро смахивает слезы и резво распускает свой лохматый хвост.
Твою мать! Стерва с придурью! А ты дурак набитый! Зачем открылся и вообще все это рассказал? Вспомнил даже мертвого «героя». На кой хрен? И что узнал по факту вашего эмоционального разговора? Да, ни хера. Одно болото, глушь, топь, мрак и тьма — одна сплошная тишина. Теперь, правда, добавились надутые женские губы. Сука! Пора завязывать — все нервы вытрепала, еще и откровенную ересь напоследок приплела. Преследую, расследую, слежу и навожу. Больно ты мне сдалась, душа моя!
— Что у вас с ней случилось? — Петька шепчет за столом. — Она ведь встала и ушла, ничего не ела, не позавтракала, и даже не сказала «спасибо». Только «доброе утро» и «как дела». Ее здесь нет? Я ведь правильно все ощущаю?
— Красов, только ты, пожалуйста, не начинай. Сидит угрюмая на лавочке и взирает томным взглядом на наш обмелевший «океан». От нас с тобой, как от недостойных, ушла.
Он хмыкает и протягивает мне для пожатия свою руку. Жму и быстро убираю.
— Я был не прав. Даже несколько раз, Петюня. Вот такие на сегодняшний день наши с одалиской дела!
— Всего-то? Я думал, что вы в горизонтальном положении не совпали, а тут пока или всего лишь гребаный «не прав». Так извинись, — он мне предлагает. — Не вижу никаких проблем. Скажи нужные слова и сядьте за стол, нормально позавтракайте, я уйду — мешать не буду. И…
— За что? За что я должен извиняться и просить прощения? Может быть, мне на колени стать? Что за детский сад!
— За то, что был не прав. Смирняга, все очень просто. Перед этими, — кивает в сторону и, как это ни странно, в спину Климовой четко попадает головой, — святое дело. Как говорится, сам Бог мужикам велел. Даже можешь с походом отвалить ей вежливых слов. Поверь мне, лишним никогда не будет.
— Я не прав, но не виноват, Петруша. Не виноват! Это очень разные понятия. И я не раб, чтобы перед бабой пресмыкаться. Тем более, что она не менее не права в том, что между нами произошло. Ее вина не меньше…
— Но суть-то одна — ты должен извиниться первым, Леха, даже если…
— Твою мать! — обрываю друга. — Я должен, я не должен, а она… В чем ее предназначение? Молчать, дуть губы, устраивать мне истерику с основной мелодией «да как ты мог, Смирнов». Я, — стараюсь не кричать, но что-то, видимо, долетает до прекрасных женских ушек, потому что я вижу, как вздрагивают ее плечи и дергается спина, — не хотел влезать. Так получилось!
— Сейчас не надо! Не посвящай в это все меня. Но, — обнимает за плечо, — прими мой бесплатный совет и извинись перед Ольгой, так сказать, на должном уровне. Как следует, а не так, как будто ты ей сделал одолжение. Ты же можешь, умеешь, а главное, сам понимаешь и даже хочешь. Я ведь вижу, Леха! Мне видно все…
— Ну да, забыл еще добавить «Ты так и знай!».
— Пока не поздно, Леш, и можно все исправить. Я не знаю и не хочу знать, что произошло, но, — он поднимается, опирается руками на столешницу и аккуратно выходит из-за стола, наощупь ищет свою палку и тонким свистом подзывает пса, — женщина всегда права! Из песни слов не выкинешь…
Она права? В этом сомневаюсь! А вот в себе уверен на все сто.
— Идем домой? — подхожу к сидящей на скамейке Климовой и осторожно трогаю ее за плечо. — Оль, я тебя прошу, пойдем со мной.
Она молча поднимается и проходит, не поднимая глаз, мимо меня, далеко вперед.
Тут хорошо, прекрасно, волшебный чистый воздух, душевная компания, чудесный одинокий дом, морской пейзаж… Мужчина, женщина, их отношения, а на финал — какая-то задроченная тайна, мой интерес, неосторожно брошенное слово, «не буду извиняться», но все-таки:
«Прости меня».
Глава 13
Макс о чем-то азартно говорит, что-то нам рассказывает, яростно жестикулирует, корчит долбаные рожи, даже изображает дефиле, а Гришка широко улыбается, иногда заходится от смеха и качает головой, звонко стучит ладонями по столу, откидывается на спинку стула, свешивается, а затем резко возвращается, задыхаясь, хрипит и слишком громко шепчет:
— Блядь, ты рассмешил, Зверина. Ей-богу, пропал такой талант. Тебе бы в комики податься. А с твоим послужным списком ты бы еще и на блатных бабки зашибал. Ты подумай, Морозов, на досуге. Может, ну его это кулинарное искусство? В жопу ресторан. Стенд-ап шоу «У Зверя»? А? Каково? Чем тебе не новое увлечение? Тебя оценят и даже крышу организуют. Век воли не видать!
— Что значит, «ну его кулинарное искусство»? Ты охренел, Велихов. Пошел отсюда или сиди, блядь, и не возникай! — вклиниваюсь в их разговор. — Я финансово вложился и потом, французский завтрак, сытный обед, жаркий ужин — я много ем, а мать устала нас с отцом кормить. Говорит, всю голову ей обсосали троглодиты…