— О! Смотрите-ка, наш папочка вернулся. Запахло бабками, и Лешенька Смирняга — тут как тут. Как съездил в свой дом на рыбьих плавниках, бродяга? — Гришка склоняется ко мне и пытается заглянуть в мои глаза. — Как море, как песчаный пляж? Где был, что видел, с кем тесное знакомство свел?
Сука! Еще один такой вопрос и я не выдержу — со всей дури втащу в эту зажравшуюся рожу. Я устал всем однообразно отвечать:
— Как съездили, сынок? — Нормально, пап.
— Леша, а как там Оля? — Мы ведь встречаемся, мам, вот были с ней у меня дома!
— Встречаетесь? Были вместе? С Климовой? С Олей? — А с этим есть какие-то проблемы? Ты против или что-то не так?
— Я думала, что ты и она… — Станем наилучшими друзьями? Ты обманулась, мам. Наверное, у тебя это впервые. Привыкай!
— Алеша! — Ты ведь знала, что отец отрицает дружеские отношения «между мужиком и бабой», мам? Что он звереет, когда такое заворачивают или когда оправдывают свое бездействие и слабость тем фактом, что «мы с Машенькой всего лишь лучшие друзья»? Дружим с мальчиками, а с девочками спим и строим отношения! Ты знала об этом, мам?
— А Максим… То есть, отец, он в курсе? — Нет! Но знаешь, что?
— М? — Он однозначно прав, этой вымышленной дружбы не существует, ее просто не бывает, а нас, мужчин и женщин, от нее разделяет та самая совместная кровать.
— Алеша… — Хорошего дня, мама. Об этом разговор со мной навсегда закончен.
Или, возможно, так:
— Как съездил, Смирнов? — Макс, отвянь, а!
— Как Оля? — Под огромным впечатлением.
— От тебя? — В том числе, брат, в том числе…
И вот, пожалуйста, на финал — Гриша подтянулся с тем самым вопросом и охренеть каким настойчивым желанием узнать, как же там:
— Леха, так я не расслышал твой ответ, — похоже, гад издевается надо мной. — Прорычи хоть что-нибудь, будь другом. Как дом? Как ты смотался?
— Нормально, Велихов. Что со мной там может случиться? Утопил педаль в пол, жалких два часа в дороге, и я на своем месте. А дом, естественно, стоит, ремонт идет, а Петька передает всем пламенный привет, зовет нас в гости на курорт. Макс, кстати, — поворачиваюсь к Зверю, — там есть свободная жилплощадь, Красов говорит, что чистая история, сейчас выставлена на продажу — хозяева пытаются скинуть балласт перед отъездом за границу. Может быть, ты с Голден леди поговоришь, и вы вместе подумаете над возможной будущей дачей, например. Что скажешь?
— Долгов много, ЛешА. Надо бы со всем этим рассчитаться и не прогореть с едой. Плюс Сашка слишком маленькая — дочь тянет на себя семейное одеяло, и не дает нам с Надькой расслабиться и отдохнуть. Кстати, ты ведь помнишь, на что подписался и что нам клятвенно и слезно обещал?
— Да-да, конечно. Все в силе, с крестного отцовства не сверну. Готовь крыску, собирай приданое, через неделю я ее у тебя украду.
— Помечтай, Смирняга, пока это возможно.
А что мне еще остается? Я вот и мечтаю. То об одном, то о другом. Вот, например, об Ольге Климовой! О ней я слишком часто думаю и мечтаю. По-моему, о ней — уже всегда и, как по мне, то это явный перебор. В любое время дня и ночи, только глаза прикрою — бац, надменный взгляд, гордая осанка и въевшиеся в память грубые женские слова:
«Подлец и тварь, Смирнов! Отойди от меня и не звони больше! Не очаровывайся, Алексей, чтобы не разочаровываться в человеке. А я, поверь… Точно разочарую тебя! — Оль, я от тебя не откажусь! Слышишь, одалиска? Не мечтай об этом! Не откажусь и своего обязательно добьюсь!».
Наверное, ей все-таки виднее, и я, действительно, наглая и любопытная сволочь, беспринципная тварь, циничная скотина, но… Я! Не! Виноват! Не виноват, что вляпался в эту историю всеми четырьмя конечностями.
Теперь мы с ней встречаемся еще реже — всего лишь раз в неделю и то, по предварительной телефонной договоренности, что называется, под настроение, словно срок совместный отбываем, словно и не было ничего там на маяке, словно мы с ней незнакомы, словно мы — чужие, и я опять пытаюсь сдвинуть нас с магнитной мертвой точки. Засада, блядь!
— Лешка? — Морозов трогает мое плечо и легко сжимает.
— Внимательно! — поворачиваю к нему свое лицо.
— Ты много пьешь сегодня. Заканчивай, по-моему, тебе уже хватит, — Макс кивает на мой хрен знает какой по счету стакан. — Ты за рулем?
— Пью и не пьянею, — салютую стаканом с вискарем. — Моя малышка, естественно, на улице спокойно ждет меня. Макс…
— Отдай, пожалуйста, ключи. Не спорь и не возникай.
— А ты что, типа трезвенник? — ухмыляюсь и кривлю безобразно рот. — Ты не пил? — киваю на стол. — Три стакана, три бокала. Ну, что скажешь на это, Зверь?
— Так я и не за рулем, а Гришку водила сюда доставил. Так что все обратно, по домам, поедут на такси. Ключи, Смирняга, и не выебывайся! Как слышно? Давай-давай!
Растекаюсь всем телом на диване, лезу рукой в карман джинсов и вытягиваю брелок, со звоном опускаю его на стол и, вздергивая верхнюю губу, ему рычу:
— Сука! На, подавись! Не забудь отдать, Зверина!
— Не заржавеет, об этом не переживай.
Скинув машину, тянусь за еще одним бокалом:
— Имею теперь полное право — безлошадный, значит, горлом холостой. Отвалите и заткнитесь! Гребаная полиция нравов, святители Господни и эти, как их там…
— У тебя проблемы, Леша? — Велихов перебивает, одновременно с этим вытаскивает из общей пачки сигарету, прикуривает и, прищурившись, уточняет свой вопрос. — Ты куда-то влип, Смирнов? Это что-то криминальное с запоминающимися последствиями. И нам, по-видимому, стоит за твою шкуру переживать? Давай, как адвокату и, как на исповеди…
На исповеди? Да иди ты! Я уже одной суке исповедался так, что теперь вот сижу с друзьями, слушаю чухню и глушу отменный вискарёк.
— И не подумаю, Гришаня. У этого мальчика, — указываю на себя двумя большими оттопыренными пальцами, — все в шоколаде! А сам я — сорокапроцентный, заспиртованный и в красивой золотой фольге!
— Леш…
— Иди ты, знаешь куда! — набычившись, рявкаю ему в лицо. — Макс, убери его!
— Тише, Смирняга! Что, блядь, с тобой? — Морозов хватает меня за плечо и подтягивает к себе. — Что случилось? Колись! Давай, как на духу, как брату…
— По-моему, ему одна знакомая дама не дала, — Велихов выдвигает скотское предположение, но тут же затыкается, увидев мой красноречивый взгляд.
Я выпил, но постороннюю речь прекрасно различаю. Все слышу, все слушаю и, естественно, запоминаю.
— Ты — озабоченный урод, Гришаня! Все, естественно, по доброте своей душевной сводишь к гребаной постели! Смирнов молчит — «да у Смирняги хронический недотрах», Смирнов орет — «ему, увы, опять не дали», сейчас тебе Смирнов рожу набьет — что это, по-твоему, будет означать? А ну-ка пошурши статейки уголовного кодекса, продажная юридическая тварь!
— Прелестно! Мои красноречивые друзья! А ну-ка, блядь, заткнулись оба, а ты, Смирнов, заканчивай глушить, — он силой выдирает у меня бутылку, — тем более с горла. Гриша, я думаю, тебе уже пора на выход!
— Я в этом почти уверен, — шиплю и не спускаю с Велихова глаз. — Там громкое дело намечается, хороший гонорар, проспать нельзя, ведь завтра слушание — у нашего Гришани все схвачено и всегда так.
— Леш, тебе нельзя пить! Когда нажрешься, ты такой урод велеречивый! — Велихов поднимается, застегивает пиджак, одергивает полы и забирает со стола свой телефон. — Не обижайтесь, мальчики, и не засиживайтесь тут слишком долго. Пора по хатам, по семьЯм!
— Иди уже, острослов, — Макс протягивает руку. — Давай, пошел, позвонишь потом. Гриш, без обид?
— Да все нормально! Леша? — Велихов подает раскрытую ладонь и ждет меня. — Мир? Друзья?
Даю ему краба и хриплю:
— Я на таких уродов никогда не обижаюсь! Мне просто вас, ушлепнутых, очень жаль.
— Не сомневаюсь, брат, — Гришка с улыбкой виляющей немного пьяненькой походкой удаляется из зала.
Максим молчит и просто исподлобья смотрит на меня. Ждет, что я начну что-то говорить? Ха! Так и не дождется! Однозначно! До какого-то там пришествия по счету — ему, конечно, лучше знать! Этот стойкий пацан славится своим упрямством и неразговорчивостью, в особенности, если всосет как минимум три стакана вискаря. Скажем так, я этот кандидатский минимум солидно перешагнул сегодня, а потому: