— Да чтоб меня! — шиплю.
Спускаю ноги, сразу замечаю на кресле свои джинсы, там же вытянутый из петлиц ремень, а на полу демонстративно развалилась моя многострадальная рубашка. Вскакиваю и быстро, по-солдатски, одеваюсь. Поправляю диванную кровать, стараясь соблюдать нужную цветовую гамму, раскладываю подушки, и, наконец, с распахнутой грудиной выдвигаюсь в общий свет.
Все так и есть! На кухне негромко играет какая-то ноющая ритмичная музыка, а одалиска вертит своим задом у газовой плиты. Охренеть! Климова танцует. Ну что ж, смотри, «Смирняга»! Вот он твой долгожданный приват! Как ей это удается? Всего один удар бедра, но стопроцентно попадает в такт. Она вращает задом, выгибает грудь вперед, вяжет телесные узлы и, сука, очень сильно возбуждает. Я замираю на входе, словно этими движениями заворожен. Ольга выглядит великолепно, хоть одета по-домашнему и слишком просто. Стянутая на талии линялая рубашка, низко спущенные широкие штаны и цветастая косынка в волосах. Она там над каким-то снадобьем колдует, одновременно с этим пританцовывает и соблазняет меня. На сковороде, похоже, что-то жарится — Климова осторожно поддевает лопаточкой и переворачивает. Это что еще такое? Блины?
— Привет, солнышко! — говорю негромко, чтобы не спугнуть, и одновременно с этим приближаюсь к ней.
Она оборачивается и спокойно отвечает, оказывая мне, как незваному гостю, одолжение:
— Доброе утро, Алексей. Как голова, как самочувствие? Таблетку дать?
В этом не нуждаюсь! Я никогда не страдаю похмельем, наверное, потому что это очень редкое событие, и все дело в том, что я не пью. Иногда, как и у всех, потребность в горячительном, конечно, возникает, но, удовлетворив алкогольное желание, я на годы сворачиваю свой бутылочный поход, завязываю и никогда единолично не развязываю, не начинаю, поэтому:
— Голова не болит, душа моя. Только сердце сильно ноет, колит и болит. Но от этой хвори, — подхожу к ней ближе и укладываю свои ладони на вздрагивающие бедра, а затем на мягкий зад, — у меня есть ты. Как спала, красавица?
— Как ангел! В своей кровати и за закрытой на замок с секретом дверью. Господи, в своей собственной квартире! С ума сойти! Алексей! — нервно взбрыкивает, а я не отступаю.
— Так меня боялась или волновалась, что со своим желанием не сможешь совладать? — поглаживаю ягодицы и медленно сжимаю-разжимаю.
— Смирнов, не начинай, пожалуйста, — трясет лопаткой перед моим носом. — Ты, я вижу, выспался и прекрасно себя чувствуешь?
— Ну-у-у…
Если честно — однозначно, да, но ей, скуля, отвечу все же:
— Не-е-е-т! Мне было очень плохо… На том диване рядом не было тебя.
— Было неудобно, некомфортно, страшно? Ты вынужденно гнул спину на продавленных пружинах? — по-моему, мерзавка надо мною издевается.
— Все еще намного проще, Оля, — склоняюсь к ее шее и в ухо говорю. — Я просто за тобой скучал. Было одиноко, холодно, тоскливо. И я хотел тебя. Сильно, страстно, чувственно — точь-в-точь как в твоих зачитанных до дыр романах. Я бы брал тебя всю ночь и в разных позах, пока мой член стоял. Я бы даже полизал тебе — доставил даме удовольствие. Потом поставил в коленно-локтевую и…
— Смирнов! — она шипит и покрывается бордовыми пятнами, меня, как прокаженного или чумного, отодвигает от себя, что есть силы, уперевшись в грудь, отталкивает, при этом задевает кухонным предметом мое плечо. — Отойди, пожалуйста и соблюдай дистанцию. У тебя, похоже, хмель еще гуляет, ты не протрезвел. Пошлости городишь и думаешь, что это хорошо? Противно, грубо. Ты — извращенный хам!
— Что, детка, слишком горячо? Пугаю, возбуждаю? Это, солнышко, не больно. А ты от этих слов хоть немного завелась? — подмигиваю и облизываю губы.
— Это вряд ли! От откровенной похоти, а не от настоящего желания я не возбуждаюсь…
Напрашивается! И сама, похоже, этого не догоняет.
— Воу-воу, помедленнее. Сделай скидку на вчерашний алкогольный перебор, — прищуриваюсь и изображаю мигренозный приступ, прикладываю руку ко лбу, перехожу на висок и точечно его растираю. — Войди в мое задроченное положение. Я ни хрена за полетом твоей мысли не успеваю. Что ты имеешь в виду?
— Отодвинься, говорю. Совсем ведь не хватает личного пространства, ты воздуха лишаешь, к тому же я, — быстро отворачивается от меня, — очень занята.
— Блинчики для нас готовишь? — сзади подбородком опираюсь на нее, заглядываю на то, что она там вытворяет. — Как ты это делаешь, одалиска?
Она дергается, я тоже вздрагиваю, но с насиженной ключицы свою морду не спускаю.
— Перестань, пожалуйста. Ты ведь сейчас мешаешь. Все подгорит или прилипнет. Смирнов, я тебя прошу!
— Оль, — перебиваю, — а можно в душ, пока ты занимаешься готовкой? Не возражаешь?
Она странно водит носом, по-моему, даже улыбается и мягко, как ребенку, говорит:
— Даже нужно, Леша. Стоит привести себя в порядок перед тем, как сесть за этот стол. Принять душ, почистить зубы…
Так! Значит, завтрак с одалиской входит в мой пансион. Зашибись! А мне здесь однозначно нравится.
— Оля? — отхожу от нее, даю свободу, оглядываюсь по сторонам и упираюсь пятой точкой в стол. Расставляю по бокам свои ладони и сверлю взглядом женский затылок.
— Угу.
— Я ведь серьезно, слышишь?
— Сказала же, иди в душ, Смирнов. Это разрешаю. Провожать не буду, сам туда дорогу найдешь — сориентируешься на местности и будешь действовать по обстоятельствам. Там есть свежее полотенце, а мыло на полочке поищешь. Шампунь, пожалуйста, расходуй экономно. Для мужчин у меня ничего нет, поэтому ты будешь пахнуть розмарином, но, как я поняла, с этим особых проблем у тебя нет.
— Я про совместное проживание, про то, что я буду жить здесь, с тобою, вместе, пока…
Она застывает, опускает плечи, вытягивает руки вдоль тела и поднимает голову. Сейчас, наверное, прочесывает взглядом подвесные полки, рассматривает расставленные на них тарелки, блюдца, чашки, фиксирует, все ли на своих местах, висят ли острые ножи или что-то где-то затупилось, или она ищет, чем можно образумить сумасбродного меня.
— Ты ведь не можешь… Господи! Как это, вообще, возможно? Мы абсолютно чужие люди. Никто друг другу. А твои действия — откровенный фарс и принуждение! Разве ты не понимаешь, что так нельзя?
— Все запросто, душа моя. Могу и буду! — не позволяю ничего сказать. — Слышишь? Буду, поверь, пожалуйста! По буквам повторить? Ты очень нерешительная женщина, ты всего боишься. Меня интересует, что тебя пугает? Что страшнее, одалиска, я или возможные последствия? Так…
— Перестань пошлить. Смирнов, душ ждет тебя.
— Ты перебила и даже не дослушала. Оль, так ведь нельзя. Я не соврал, не преувеличил или преуменьшил, когда сказал, что моему ангельскому терпению пришел конец, и что я дичь вытворяю. Сука! — тихонечко рычу. — Я уже кидаюсь на людей. И это, — замечаю ее ухмыляющийся взгляд, — не от хронического недотраха. Это потому, что реально так больше не могу. Что я делаю не так? В чем тебя прессую, где позволяю лишнее, куда, если не туда, смотрю? Оль, сколько эта пытка или испытание — я не знаю, будет продолжаться?
— Смирнов, иди, пожалуй, в душ. С утра ты сильно разговорчив и весь в претензиях.
— С утра? — замечаю время — блин, так и есть. — Ты ж вроде из совиного семейства?
— Не могла заснуть. Пораньше встала.
— Не понял. А как же: «Спала, как ангел, Леша». Все зашибись, все хорошо.
— А я, как и ты, иногда вру. Привираю…
Да мы с ней просто идеальная пара, осталось только выбрать на карте подходящую страну для осуществления романтического путешествия. Я бы ее в Джибути, например, свозил. Продал бы в рабство к сомалийским пиратам, показал бы ей Сомалиленд, потом бы, безусловно, выкупил, успокоил, приголубил и показал сафари.
Твою ж мать! Она — невыносимая, упрямая и очень гонористая женщина. На каждое мое слово находит двести отходных.
Я поднимаюсь, отталкиваюсь задом от бортика стола, рукой как будто бы случайно задеваю ее упругий зад и говорю:
— Вернусь и мы продолжим с того же места, на котором вот остановились. Слышишь?
— Ага.
Она громко и глубоко вздыхает, а затем опять склоняется над сковородой: