Сплетни? Женский разговор? Сказать по правде, я не совсем знакома с таким житейским этикетом. Неловко поднимаю руку и бросаю взгляд на циферблат:
— Ты все-таки опаздываешь? Назначена с кем-то встреча? — заглядывает снизу вверх в мое лицо. — Алешка ждет?
— Нет-нет. Давайте проведем этот день вместе. Я не возражаю.
— С платьем мы ведь закончили и отложили?
— Да-да. Я не хотела бы ничего менять. Все устраивает, нет лишнего, все там, где должно быть, на своих местах. Через месяц с небольшим надену и…
— Спасибо, — она вдруг сильно-сильно обнимает меня.
Я делаю ей, матери Алешки, одолжение или по большой любви замуж выхожу? Зачем это? Что за неуместная благодарность, словно она передает мне сына, как в дар щенка?
— Антонина Николаевна, пожалуйста, я не понимаю, к чему все это. Лишнее! Я люблю Алешу и не стоит за это благодарить меня, — стою с опущенными руками вдоль тела и ловлю странные взгляды людей, блуждающих вокруг нас. — Прошу прощения, но Вы слишком эмоционально на нас с ним реагируете…
— Извини-извини. Это у меня сейчас пройдет. Идем…
Уютное кафе напротив свадебного салона, практически пустое помещение — дневное время, рабочий час. Усаживаемся за столик у панорамного окна и подзываем официантку:
— Двойной черный, без сахара и сливок…
«По-простому, по-крестьянски, по-Смирновски, по-мещански» — так вот откуда это все идет!
— А ты что будешь?
— Мне, пожалуйста, зеленый чай. Без молока.
Берегу здоровье и стерегу свой крепкий сон, если сосед по квартире мне это позволит. Похоже, что у Смирнова сегодня намечается пиршественное торжество по случаю снятия швов и гипса с ключицы и плеча. Там, как позже оказалось, не обычный вывих и даже не простой перелом — существенное выпадение сустава со страшными последствиями, если их, конечно, вовремя не устранить. Алексею срочно сделали операцию, он две недели на стационарной койке пролежал и мозг нам методично проедал. Тяжелый пациент — непредсказуемые послеоперационные действия. Как вспомню, так жить не хочется! Я натерпелась, а он смеялся громко и за зад меня здоровой рукой хватал…
— Как Надежда? Вы ведь поддерживаете отношения? — прокручивая салфетницу на столе, задает вопрос. — Она еще в больнице?
Морозова, к огромному сожалению, попала в гинекологию, на сохранение. Надя, как оказалось, уже третий месяц в положении, а все дружное семейство спокойно ожидает второго малыша. В тот день, день ее рождения, когда Алешка невольно устроил мне психоэмоциональный краш-тест, у нее открылось небольшое кровотечение и они с Максимом, практически одновременно с нами, ургентно навестили дежурное женское отделение. Ей прописали строгий постельный режим, полный покой и стационарное содержание в течение некоторого, не слишком продолжительного, срока. Максим рвал и метал, когда Смирнов выкидывал свои коленца — сначала с той аварией, потом с невыполненным условием контракта, потом с самовольным посещением Надежды, потом с постановкой перед фактом нашей скорой свадьбы. Алексей действительно взбесился и берегов просто не замечал. Творил и вытворял, без соблюдения простого человеческого церемониала. Вот так Смирнов свое великолепие и счастье изображал!
— Ее позавчера выписали. Вроде бы нормально, угрозы больше нет, но Макс перестраховывается и, растягивая щеки, дует на воду. У нее второй малыш — это же хорошо! — смущенно улыбаюсь, наблюдая за кислым выражением лица Смирновой. — Все ведь правильно. Зачем тянуть? Время, возраст…
Что с ней происходит? Я совсем не узнаю ее. Эту шуструю и заводную женщину. Подменили? Обидели или по неосторожности каким-то действием убили?
— Можно Вам задать, наверное, бестактный вопрос? Антонина Николаевна, Вы разрешите?
— Безусловно, Оля. Мне много лет, я к такому уже давно готова. Да и потом, что ты можешь бестактного у будущей свекрови спросить?
— Вы болеете? У Вас проблемы со здоровьем? Если я лезу не в свое дело, Вы можете осадить меня. Но, пожалуйста, ответьте. Если это личная тайна, которой Вы можете поделиться, то я клятвенно обещаю, что сберегу ее. Просто я Вас совсем не узнаю, — и тихо добавляю, — извините, Антонина Николаевна.
Она кривит губы, отводит взгляд, одной рукой прикрывает свои брови и глаза.
— Нет, детка. Нет. Вернее, — возвращается ко мне, — уже нет. Переболела. Понимаешь? Было и прошло. Очень много лет назад…
Поднимаю плечи и отрицательно качаю головой.
— Я… — она запинается и молча смотрит на блуждающие руки по белой скатерти на столе, — могу с тобой посекретничать? Мы же вроде родственники, Оля. Когда Лешка говорит «Смирнова», я странно дергаюсь, все время забываю, что это он тебя зовет. Пойми, пожалуйста, мне нужно выговориться именно с женщиной… М? — она как будто с последней надеждой смотрит мне в глаза. — Ты понимаешь, что я хочу сказать? С девочкой…
Нет! Ничего не понимаю и пожимаю неуверенно плечами.
— Два пацана, очень взрослых сына, Оль. Мальчишки, муж, старший брат, крестники, кругом одни мужчины. Наверное, кто-то скажет: «Повезло!». Я тоже думала, что все смогу. Я ведь Прокофьева, а в замужестве сильная и властная Смирнова, я — гордая женщина, уверенная и мудрая мать. Я… — она упирается локтями в стол и полностью скрывает в ладонях свое маленькое лицо. Слышу только, как невнятно шепчет. — У меня было два страшных выкидыша, Оля. Последний… С родоразрешением, если можно так сказать, просто выбил из седла. Уничтожил все мои мечты, растоптал на хрен долбаную веру. Размазал по пространству, угробил меня, убил, как женщину, как человека. Господи, мне кажется, Смирнов до сих пор с ненавистью смотрит мне в глаза. Третий ребенок… Он ведь обещал троих, а слово не сдержал. Или это моя вина… А?
Заплаканное лицо, утраченная или призрачная надежда, отпечаток непередаваемого словами горя… Что с ней произошло? За что она кается передо мной, за что так сильно переживает, что гложет и не дает спокойно спать?
— Простите, но я не понимаю. Вы очень сумбурно рассказываете, — оглядываюсь по сторонам в поисках официантки, а найдя ее, подзываю и тихо прошу. — Пожалуйста, принесите нам негазированной воды.
Девушка спешно удаляется, а мать Алеши смотрит странным задумчивым взглядом мимо меня, как будто бы моем присутствие не замечает.
— Девочка погибла при рождении, Оля. Мертворожденная. Во время родов, тридцатая неделя. Я… Господи! Не доносила, понимаешь? Наверное, это все-таки моя вина.
Девочка? Маленькая крошка? Сестра? У Алексея была младшая сестричка?
— Мне очень жаль, — пытаюсь взять ее за руку. — Не плачьте, Антонина Николаевна, пожалуйста. Вам нельзя. Не надо расстраиваться. Я Вам очень-очень сочувствую.
Она переводит отсутствующий взгляд и блуждает медленно по каждой черточке моего лица.
— Я вижу дочь сейчас. Господи! Каждый раз! Понимаешь, Оля? Смотрю в твои глаза и вижу взгляд своего ребенка. Ты кареглазая, смугленькая, почти как Смирный. Господи! Извини, пожалуйста, я не сошла с ума, хотя поползновения в то время были. Но не дай Бог… Никому! Никогда! Нет такой вины, за которую так люто нужно женщину карать и ненавидеть. А он… Смирный точно ненавидел меня.
— М-м-м, — непроизвольно складываю руки в кулачки и подношу ко рту — только бы не разревется, не показать уязвимость и не дать чертову слабину. Сейчас я буду просто ее слушать, а вслух ни единого звука не произнесу.
Нет! Я все уже забыла! Зализала свои раны! Залечила, склеила и сшила внутренний-наружный шов. Твою мать! Я уже проехала эту «вынужденную» остановку! Все пережила, смирилась! Пошла дальше. Зачем именно сейчас мне весь этот разговор?
— Это поздний возраст, Оль, я так думаю. Мне было сорок три года. Это ведь откровенная блажь. Уже есть двое здоровых детей. Восемь и пять лет. Зачем? Врачи нам не рекомендовали, по-моему, с меня смеялись в клинике. Максим не торопился, словно предчувствовал и не хотел. Ну, а потом вдруг, две четкие ярко-синие полоски, подтвержденное состояние, тщательный осмотр и строгий акушерский учет. Все было хорошо… Я, — она со всхлипом громко сглатывает, — не знаю, что со мной потом произошло.