Она молча исполнила мою просьбу, а Горлов, играя желваками от боли, молча смотрел, как я помадой навел красные полосы на щеках.
Вообще-то я собирался напасть на казаков с берега, противоположного тому, на котором была Беатриче, но едва я вскочил в седло, как из-за поворота показался первый всадник.
Увидев нас, он остановился, поджидая остальных, и когда они подъехали к нему, все четверо неспешно двинулись вперед.
Тут же за моей спиной Горлов уверенным голосом принялся громко отдавать приказания лакею. Правда, он говорил по-французски, и лакей не понимал его, но и казаки тоже.
Может, это как-то и смутило их, но они продолжали приближаться к нам. Ждать было нечего. Они могли атаковать в любой момент, поэтому я выхватил саблю и с гиканьем понесся им навстречу.
Мое сердце так колотилось в груди, что я не слышал ни своих криков, ни топота копыт. Я видел только четверых казаков, удивленно уставившихся на мою индейскую раскраску. Двое из них остановились, но старший что-то коротко приказал им, и вслед за этим в его руке блеснула короткая кривая сабля. Он и ехавший рядом с ним казак двинулись на меня, а двое других остались на месте, оглядываясь по сторонам, словно опасаясь засады.
Вожак был впереди, но он не ожидал, что я направлю коня слева от него. Обычно первое столкновение и первые удары наносятся, когда всадники проскакивают мимо друг друга справа. А потом опять съезжаются, и тут уже начинается обычная рубка. Но я проскочил слева, и он не успел нанести перекрестный удар. Зато я, не обращая на него внимания, сразу рубанул по шее второго казака, ехавшего сразу за вожаком, и тот свалился на лед, обливаясь кровью. Осадив коня, я повернул его к вожаку. Два казака, оставшихся возле леса и наблюдавших за битвой, заколебались — нападать ли на меня или согласно приказу следить за лесом. Один из них кроме сабли держал в зубах нож, а свободной рукой сжимал поводья. Вожак тоже развернулся, и мы ринулись навстречу друг другу. Но тут я неожиданно свернул и обрушился на двоих казаков, вместо того, чтобы атаковать одного вожака. Они не ждали нападения и замешкались.
Когда я еще «зеленым» новобранцем попал на Русско-турецкую войну, я уже умел ездить верхом и был вполне приличным фехтовальщиком. Но именно Горлов обучал меня всем тонкостям кавалерийского искусства и отшлифовывал мое мастерство. Это он научил меня не раздумывать, а полагаться на свои инстинкты и глазомер. И вот теперь я, не размышляя, атаковал казаков, и острие моей сабли с шипением пронеслось у шеи казака, который вынул нож изо рта и переложил его в другую руку, но теперь не мог как следует управлять конем. Голова казака отделилась от тела и, брызгая алой кровью, покатилась по льду. Это было эффектное и страшное зрелище. Второй казак, видимо, решил, что с него хватит, и, повернув коня, ринулся прочь.
Какой-то звук, словно стон, донесся с того берега, куда я послал Беатриче, и я понял, что там кто-то есть. Шпион? Раненый? А если казак, то почему он не нападает?
Но времени на размышления не было. Вожак уже понял, что я не дам ему уйти, а с учетом того, что соотношение сил резко изменилось и вместо четырех против одного мы теперь были на равных, он предпочел встретить меня лицом к лицу, а не подставлять мне спину.
На этот раз не было бешеной скачки и обмена сабельными ударами. На лице у казака застыло отчаяние, а глаза стали дикими. Его конь потихоньку, почти шагом приближался ко мне, а сам казак привстал в стременах и размахивал саблей над головой своего коня. Но это была скорее попытка не подпустить меня к себе, чем лихой вызов.
Я парировал пару его ударов и отбил его саблю, когда он пытался ударить по голове моего коня. Собственно, я зарубил бы его еще тогда, но он поспешно толкнул стременами коня, и моя сабля прошла в дюйме от его лица. Оказавшись на расстоянии, казак снова привстал в стременах, жадно глотая морозный воздух, и я было подумал, что он собирается метнуть в меня саблю, но этого я уже никогда не узнаю, потому что в следующий миг клинок Горлова пронзил его насквозь.
Казак выронил саблю и недоуменно посмотрел на торчащее у него из груди острие. Горлов выдернул саблю, и казак повалился с коня в снег.
Горлов, сидевший на одной из ездовых лошадей, за которой все еще волочились обрезанные постромки, кивнул мне и, уцепившись за гриву лошади, почти заваливаясь вперед, указал саблей на последнего казака, поспешно удаляющегося с места схватки.
Я рванулся за ним и тут же увидел жалкое зрелище, которое представляла собой его выбившаяся из сил лошадь. До казака было не больше ста ярдов. Оглянувшись, он понял, что от меня не уйти, и повернул лошадь к берегу.