— Нет, Валериано, — произнесла она, стараясь придать твердость своему голосу, — нет, я не пойду за тобой: я люблю тебя, но не хочу отказываться от счастливого будущего, которое ожидает меня в Византии…
Мануил Комнин понял, что женщина не может противостоять такому сильному искушению, как почести и слава. Надо слишком ненавидеть себя, чтобы отказаться от подобного предложения.
Сиани не верил своим ушам. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел диким взглядом на бледное лицо Джиованны, спрашивая мысленно, не видит ли он перед собой насмешливого демона в образе любимой, вызванного каким-нибудь колдовством со стороны присутствующих греков. Неужели же это говорила та, которую он любил так пламенно и в которую верил так безусловно?
— Джиованна, ты, околдована, ты говоришь против убеждения, против собственного сердца! — воскликнул он в сильном волнении. — Нет, я знаю тебя, я знаю, что ты не способна на подобную низость.
Говоря это, молодой человек подошел было к Джиованне с распростертыми объятиями, но она отскочила от него с видом такого ужаса, что Сиани остановился как пораженный молнией.
— Уходи, Валериано! — воскликнула вне себя несчастная девушка. — Уходи… отсюда! Считай меня бесчестной, называй как хочешь, я сознаю, что заслуживаю твое презрение, твою ненависть, но решение мое непоколебимо… оставь же меня, я не хочу более видеть твое лицо: оно терзает меня!
— Ну, что скажете, почтеннейший Сиани! — произнес Мануил с торжествующим видом. — Не говорил ли я, что вы напрасно хотите бороться со мной? Уходите же отсюда: ваши надежды улетучились как дым.
Прежде такая насмешка задела бы самолюбие патриция, но в настоящую минуту он не обратил на нее внимания: невыразимое горе сделало его нечувствительным ко всему.
Между тем Никетас, не пропустивший ни одного слова из этого разговора Сиани и Мануила, смотрел с удивлением на страшную бледность, покрывавшую щеки Джиованны. Волнение девушки, возраставшее с каждой минутой все более и более, поразило логофета. Не имея сил противиться любопытству, он приблизился к ней и увидел багровое пятно, которое было признаком приближавшейся смерти. Злая радость промелькнула на лице старика; он дотронулся до плеча молодой девушки и показал ей украдкой на императора, как бы приглашая ее довершить свою жертву, бросившись в объятия Комнина.
Джиованна вздрогнула, поняв желание Никетаса, но мысль о Сиани придала ей мужество: она бросилась к Мануилу и протянула ему руку, стараясь не встречаться с глазами Валериано.
Обрадованный таким поступком Джиованны, император схватил ее руку, и хотел удалиться, но логофет преградил ему путь.
Изумленный такой дерзостью, Мануил раскрыл рот, чтобы спросить о причине ее, но старик предупредил его, отбросив покрывало и указав на свой выколотый глаз.
— Как, это ты, Никетас! — воскликнул император гневно.
Но не успело это восклицание слететь с губ Мануила, как дверь хижины Нунциаты отворилась, и из нее вышла прекрасная девушка с бледным и печальным лицом. Это была Зоя.
Убежав с отцом из дома у Львиного Рва, молодая девушка вспомнила о предложении Джиованны и отправилась к ней с просьбой оказать ей помощь. Чуждая зависти, Джиованна встретила соперницу с непритворным радушием и предложила ей жить в доме ди Понте, как в своем собственном.
Тронутая таким великодушием, гречанка забыла прежнюю ненависть к невесте Валериано и полюбила ее, как только могут любить женщины, рожденные под солнцем Юга.
В описываемый день Джиованна предложила гречанке проведать бедную Нунциату, и они отправились к ней в сопровождении логофета.
Но, придя в хижину девушки, они застали там незнакомых матросов, мучившихся в предсмертной агонии. Руководясь чувством сострадания, Джиованна и Зоя, не зная, какая болезнь мучила матросов, поспешили оказать им посильную помощь.
При виде императора, которому Никетас преграждал дорогу, девушка задрожала всем телом и остановилась как вкопанная.
— Кто внушил тебе мысль показаться мне на глаза в ту самую минуту, когда я забыл и о твоем существовании? — проговорил Мануил, сдвигая брови.
Старик ответил только ироничной улыбкой на этот вопрос и продолжал стоять в прежней позе.
— Назад, подлый раб! — закричал цезарь, замахиваясь на него ножом, которым он убил Виталя. — Дай мне дорогу, и я прощу тебе твою дерзость. Я счастлив сегодня и не желал бы заслужить ничьих проклятий.