— Вы так же добры, как и неустрашимы, монсиньор, когда дело не касается политики, — сказала она. — Да, вы не ошиблись, меня действительно привело сюда желание увидеть человека, которого я люблю!
— И, вероятно, венецианца? — проговорил Заккариас, кусая губы. — А принадлежит ли он к числу тех, на которых мы можем оказать влияние ради твоей пользы, дитя мое? При первой моей просьбе Кризанхир, конечно, откажется от брака, который так страшит тебя, и если в моих силах помочь тебе, то ты будешь счастлива.
Молодая девушка, смущенная и взволнованная, безмолвно опустилась на колени и почтительно поцеловала его руку.
— Да увенчаются успехом все ваши начинания, цезарь! Да хранит вас Бог от всех опасностей! — воскликнула она. — Но могу ли я быть с вами до конца откровенной? Я знаю, что ваш гнев ужасен и боюсь вызвать его.
— Чего тебе бояться, бедное дитя? Твоя лучезарная красота обезоружит даже самого дикого гунна или скифа моей стражи… Говори смелее.
— Так вы простите мне, если я признаюсь вам, что люблю одного из ваших врагов, синьора Валериано Сиани? — произнесла она нерешительным голосом.
Заккариас засмеялся.
— Не может быть, чтобы ты любила Сиани, — сказал он. — Ты просто потешаешься над нами. Нет сомнения, что он очень храбр и прекрасен. Но ты любишь не его, иначе ты бы не допустила, чтобы твой возлюбленный попал в мою западню. Разве ты не похожа на тех женщин, которые жертвуют своими родными и даже отечеством, чтобы спасти друга сердца?
— Вы ошибаетесь, — возразила Зоя, — я предупредила Сиани об опасности, которая угрожала ему, и он вышел бы целым и невредимым из Бланкервальского дворца, если б не измена далмата Азана.
Девушка остановилась в страшном испуге. Глаза Заккариаса, пристально устремленные на нее, засверкали недобрым огнем.
— Таким образом, ты изменила цезарю по своей простоте сердечной? — заметил он кротко, сдерживаясь до поры до времени.
— Вы сами изменили себе, — ответила она, — так как освободили в порыве милосердия Валериано Сиани, — ответила Зоя необдуманно.
Заккариас встал и сразу преобразился, подобно тем богам, которые сбрасывали с себя смертную оболочку. Лицо его приняло необыкновенно грозное выражение, и жилы на лбу напряглись невероятно под влиянием неприятного воспоминания, растревоженного этой девушкой.
— Ты напрасно напомнила мне ту ночь, в которую я имел глупость поддаться малодушию, — проговорил он резко. — Мой пленник, мой враг осмелился проникнуть в мою спальню — в спальню всемогущего императора, между тем как стража и телохранители были погружены в наркотический сон. Ты не знаешь, возможно, что этот смельчак действовал по указанию твоего отца?
— Моего отца?! — повторила с ужасом Зоя.
— Именно! Никетас усыпил и обезоружил меня и моих телохранителей и дал венецианцу мой собственный кинжал, для того чтобы умертвить меня. О, эта ночь не изгладится из моей памяти до конца моей жизни, — проскрежетал Комнин. — Я как сейчас помню тот момент, когда, очнувшись от наркотического сна, я увидел себя во власти врага. Я, конечно, не унизил себя мольбой и просьбами, я даже хотел было бороться с ним, но силы мои были парализованы одурманивающим веществом, и преступление совершилось бы, если бы посланник был менее великодушен! Он не захотел убивать безоружного и возвратил мне мой кинжал, опасаясь, конечно, что ему придется поплатиться своей душой за убийство. Но это опасение не удержало, однако, Никетаса, которого я осыпал милостями… — добавил Заккариас. — Твой отец честолюбив не в меру: ему захотелось оказаться на моем месте и покорять болгар, скифов и сарацин… Но, честно говоря, я нахожу его слишком слабым, чтобы он мог помериться силами с доблестным Саладином.
Проговорив эти слова, Мануил скрестил руки и начал ходить большими шагами по зале.
— Кто бы мог подумать, что Никетас завидует бремени империи, под тяжестью которого гнутся и мои сильные плечи? — продолжал Комнин. — Неужели этот старик вообразил, что его дряхлая рука в состоянии владеть тяжелым мечом? Что касается меня, то я считаю его годным только на то, чтобы поднести мне кубок с ядом…
— Верьте мне, цезарь, что я ничего не знала о посягательстве на вашу священную особу, — пролепетала взволнованная Зоя. — Но если отец действительно позволил себе в минуту слабости увлечься дурными советами ваших врагов, то умоляю вас пощадить его ради его преклонных лет! Никетас не может быть противником, достойным вашего гнева.