Заккариас остановился перед гречанкой и окинул ее суровым и презрительным взглядом.
— Ведь ты пожаловала в Венецию не за тем, чтобы умолять меня о помиловании отца? — заметил он. — Нет, ты мало заботилась о нем, когда покинула его ради любовной интриги… Интересно знать, что ты думала обо мне час тому назад. Ты считала меня, конечно, человеком, не имеющим ни капли здравого смысла, готового верить тебе на слово… Выслушай меня внимательно, Зоя, и пойми наконец, что Мануил способен провести даже хитрых венецианцев, но его не проведет никто… Я играл с тобой до этой минуты, как кошка с мышью. Неужели ты не поняла этого? Ты обольщаешь себя надеждой, что я не знаю, зачем ты последовала за мной, но ты ошибаешься! Свидание с Сиани лишь предлог… Ты принадлежишь к роду предателей. В Константинополе ты выдала мои тайны, а в Венеции хочешь выдать меня самого… Дочь стоит отца, и наказание будет для обоих одинаковое.
Волнение и бледность гречанки достигли высшей степени.
— Ради Бога, монсиньор! Не мучьте меня и скажите, что вы сделали с моим бедным отцом? — произнесла девушка, чувствуя, что силы начинают покидать ее.
— Что я сделал с ним? — повторил он с насмешливой улыбкой. — Я приказал вырвать ему язык и выколоть правый глаз.
Несчастная девушка испустила отчаянный вопль, а невольник, введший Кризанхира, лицо которого было скрыто густым черным покрывалом, задрожал всем телом.
— О монсиньор, монсиньор! Неужели вы поступили так жестоко с вашим дряхлым и слабым слугой? — проговорила гречанка.
— Ты думаешь, что это жестоко? — спросил Комнин. — Я считаю это наказание, напротив, чрезвычайно милостивым. Я не лишил преступника жизни, чтобы он имел время раскаяться в своем преступлении.
Зое стало невыразимо страшно, видя, что Заккариас смотрит на нее взглядом палача, готового схватить свою добычу. Она подползла к нему на коленах.
— Сжальтесь, монсиньор! — проговорила она. — Не судите, не выслушав моего оправдания… Вы видите очень хорошо, что я не лгу, понимаете, что я не шпионка. За это отвратительное ремесло берутся только из жадности, а я не ценю деньги… Я бросила отца, чтобы повидать Валериано Сиани, которому вы обязаны жизнью. Но он любит другую… Мне нужно теперь заслужить прощение Бога, и я умоляю вас сжалиться надо мной… Пощадите меня, как вы пощадили бы насекомое, скрытое в траве! Позвольте мне окружить заботами моего отца, мне все равно, где бы он ни был: изгнан ли на необитаемый остров Архипелага или заперт в подземных темницах Бланкервальского дворца.
— Заставьте замолчать эту несносную болтунью! Мне наскучило слушать вздор, — проговорил спокойно Заккариас.
Слуга вздрогнул и судорожно зарыдал.
XIV. Как Мануил Комнин был провозглашен императором
Заккариас снова расположился на подушках и занялся львом, который начал зевать во всю свою громадную пасть.
Кризанхир воспользовался наступившей паузой, чтобы приблизиться к Зое и шепнуть ей:
— Не противоречьте цезарю.
Гречанка вздрогнула и, заметив луч жалости и сострадания в глазах Кризанхира, крепко ухватилась за его грубую руку.
— Спасите меня, неужели же вы допустите пытки женщины, которую вы любили и на которой хотели жениться? — прошептали чуть слышно ее побелевшие губы.
Смущенный аколут постарался сохранить свой невозмутимый вид.
— Зоя, вы были неблагодарны и прогневали нашего общего повелителя, — сказал он строгим голосом.
— Но в Венеции нет же цезаря, — проговорила она с тоской, видя себя совершенно оставленной. — Вы ведь не робели бы перед турками или норманнами, отчего ж вы испытываете страх перед Мануилом? Если вы любите меня искренне, то это должно придать вам еще больше смелости и решимости… Вы можете повлиять на вашего товарища и просьбами, и угрозами, потому что держите в руках его жизнь.
Кризанхир, тронутый отчаянием молодой девушки, опустил голову.
— Вы опасная сирена, Зоя, — ответил он скрепя сердце. — Но не ждите, чтобы я поддался в данных обстоятельствах вашему обаянию… Если вы боитесь смерти, то пусть защитит вас монсиньор Сиани.
Зоя поняла, какой горький упрек скрывался под его насмешливыми словами.
— Я боюсь пытки, но не смерти, — возразила она. — Зачем говорите вы мне о Валериано, которого я хочу забыть?.. Вы еще желаете видеть меня своей женой?.. Я, может быть, кажусь вам теперь безобразной?.. Но знайте, что я готова повиноваться отцу, чтобы заглушить скорее безнадежную любовь, которая вызвала ваше презрение ко мне!
Начальник варягов начал колебаться под влиянием этих слов, произнесенных прерывающимся голосом. Он взглянул на Заккариаса, но тот притворился, что не замечает отчаянной попытки Зои.