— То есть вы соглашаетесь быть моей женой, между тем как сердце ваше всегда будет принадлежать венецианцу? — спросил Кризанхир с волнением.
— Нет, синьор, нет, — ответила она, во весь голос. — Я буду любить того, кто спасет меня от позорной казни.
— Непокорные дочери редко бывают хорошими женами, — вмешался Заккариас. — Не забудь, мой верный аколут, что она погубила отца своей безумною любовью. Никетас поступил бы с ней так же строго, как и я.
Слуга зашатался и прислонился к стене, чтобы не упасть.
Кризанхир не мог больше противиться умоляющим взглядам Зои. Ему казалось, что какая-то невидимая сила тянет его к ней, что эта девушка озаряет всю залу неземным сиянием и что вокруг него настанет вечный мрак, если она исчезнет. Кризанхир, вероятно, переценил свои силы, когда сказал, что не поддастся ее обаянию. При мысли, что одно слово Заккариаса может сделать его обладателем этой чудной красоты, им овладело невыразимо сладостное чувство.
— Повелитель, — начал он, обратившись с самым покорным видом к Заккариасу. — Не простите ли вы эту молодую девушку, если страх действительно изменил ее к лучшему… Если она говорит теперь искренне?
— Ну чего ты позволяешь делать из себя простофилю! — ответил Заккариас. — Не можешь же ты верить ее словам. Ты хорошо сознаешь, что она старается обмануть тебя… Видно, ее прекрасные глаза не на шутку заполонили твое сердце. Ты восхищаешься этой прелестницей и страстно желаешь назвать ее своей. Но если я поддамся на твои уговоры, то мы оба будем жертвами моей слабости. Ужас может вынудить у нее тысячу клятв, но сердце ее никогда не изменится! Она забудет этот спасительный урок и захочет отомстить за себя. Женщины непостоянны, как ветер, и изменчивы, как море.
Если бы эти слова, звучавшие язвительной насмешкой, были произнесены в Бланкервальском дворце, успех их был бы несомненным, так как Кризанхир был образцовым придворным. Но в настоящее время он представлял собою человека, которого было трудно переубедить.
Заккариас понял неудобство своего положения и пришел к заключению, что ему следует скрыть раздражение. Зоя же, заметившая, что аколут не убежден доводами Заккариаса, решилась между тем продолжать начатую борьбу.
— Не подозревайте меня в трусости, монсиньор, — сказала она, — если я делаю все возможное, чтобы избежать уродства, которому подвергают только богохульников да отцеубийц… Если цезарь неумолим, то убейте меня ударом кинжала: это единственная милость, которую я прошу у вас.
Сердце Кризанхира мучительно сжалось: ему представилось, что грубая рука палача уже заносит нож над этим дивным созданием, что сверкающие теперь жизнью глаза красавицы меркнут, а серебристый голос замирает в предсмертных хрипах. Он сделал нетерпеливое движение, как бы желая отогнать от себя мрачное видение и, подойдя к Заккариасу, бросился перед ним на колени.
— Повелитель, — сказал он, — я служил вам до сих пор верой и правдой, но, если вы вознаградите меня рукою этой девушки, моя грудь будет постоянно служить вам защитой против всех врагов.
Деспот почувствовал приступ ярости, когда ему стало очевидным, что победа клонится на сторону Зои. Но он не выдал своих чувств и проговорил с милостивой улыбкой:
— Я не могу отказать тебе ни в чем, мой храбрый варяг, и если ты желаешь, то я, пожалуй, помилую эту прекрасную грешницу. Но считаю нужным заметить, что рано или поздно ты раскаешься в своей ошибке, от которой я хотел удержать тебя… Аксих, не нужно калить железо, но пусть непреодолимая Зоя останется под охраной твоего льва во все время нашего пребывания в Венеции.
В эту минуту с улицы вдруг донесся протяжный свисток, заставивший Заккариаса взглянуть с беспокойством и недоверием на своих собеседников.
— Успокойтесь, — заметил бесстрастный Аксих. — Посетители дома у Львиного Рва сами боятся быть узнанными… Они знают, что я знаком с чернокнижием и верят в силу моих талисманов.
— О, мне известно это! Я слышал, что ты слывешь за великого колдуна и что даже сторонники Римского Папы приходят узнавать у тебя судьбу.
— Мне выгодно служить разным порокам и страстям, — сказал Аксих улыбаясь. — Я продаю не только приворотные корни, но и яды, удары кинжалом и наследства. Я помогаю мести и обманутого мужа, и покинутой своим обольстителем девушки. Мне все нипочем, и моя доктрина очень проста: все предназначено заранее судьбой, я только ее слепое орудие и считаю себя не виновнее ножа, проливающего кровь, или пузырька, заключающего в себе яд.