Венецианец повиновался, и этим крайне обрадовал старика. Затем последний начал объяснять знаками, что происходило при византийском дворе после побега посланников. Мануил, как и все недоверчивые деспоты, требовал от окружающих безусловного повиновения. Существование заговора сильно разозлило его. Сиани не сообщил ему имен виновных, и Кризанхир превратился из главы заговорщиков доносчиком на них, чтобы самому избежать гнева императора.
Никетас сумел дать своими знаками понять о страшной пытке, перенесенной им. Зоя следила за всеми подробностями. Она видела, как схватили спящего старика и потащили его в подземелье дворца, видела, как палач подходил к нему, как он грубой рукой откинул назад его голову и вырывал ему язык раскаленными щипцами. Доносчик присутствовал при этой возмутительной сцене и дрожал от страха, сознавая, что не старик заслуживал этой казни, а он сам. Император же приписал волнение прекрасного, надменного начальника варягов жалости к отцу любимой им девушки. Именно по просьбе Кризанхира логофету была дарована жизнь. Зоя поняла, что старик живет теперь только одной надеждой отомстить за себя и что физическая неспособность действовать делала его ум более изощренным и усиливала его ненависть.
Между тем патриций стал мало-помалу выходить из своего наркотического состояния и начал осознавать опасное положение, в котором он находился.
— Господин Никетас, — сказал он, схватив старика за руку — я хочу искупить свое легкомыслие, выдав отважного Комнина, связанного по рукам и ногам, сенату.
— Разумеется, так и следует сделать, — заметила гречанка, — но прежде всего нам надо самим выбраться из этой трущобы.
— Мы и выйдем, отсюда, несмотря ни на какие угрозы палача! — воскликнул Орио. — Я готов подражать Самсону, обрушившему храм на филистимлян.
При этих словах он вскочил и начал неистово трясти решетку окна.
Молодая девушка печально опустила голову.
— Вы забываете, что Мануил приставил к нам сторожа, — заметила она.
— Сторожа? — удивился Молипиери.
— Да. Берегитесь, синьор Орио, берегитесь! — закричала Зоя.
Все трое похолодели от испуга: из-за портьеры молельни показалась громадная голова льва, который пристально смотрел на них с видом существа, понимающего свою власть и силу. В его блестящих глазах можно было ясно прочесть: «Я не обращаю на вас внимания, потому что не чувствую еще голода, но я съем вас в свое время».
Овладев собой, Орио шепнул молодой девушке взволнованным голосом:
— Я попытаюсь защитить вас, только бы найти какое-нибудь оружие.
— Но это страшное животное не усмиришь никаким оружием.
— Однако Андрокл заставляет его слушаться при помощи одного только жезла, — заметил Орио с ободряющей улыбкой.
— Да, когда лев сыт, он слушается — и то единственно своего господина.
Зоя задрожала, а венецианец почти бессознательно притянул ее к себе, как бы решившись защищать девушку до последней возможности. Льву это, очевидно, не понравилось: он защелкал зубами и замахал хвостом, что доказывало его нетерпение и гнев. Потом он начал рваться с цепи и глухо рычать.
— Он разорвет цепь, — сказала молодая девушка, замирая от страха.
Молипиери оглядывался с отчаянием, отыскивая оружие. В это время Никетас, робко прижавшийся к стене, подал ему кинжал, вынутый им из-за складок одежды. Этот кинжал мог спасти жизнь и свободу, и Молипиери схватил его с радостью, какой он давно не испытывал. Лев не спускал глаз с молодого человека и внимательно следил за всеми его движениями. Патриций выпустил Зою и направился прямо к своему противнику с кинжалом в руках. Одним усилием лев сорвался с цепи, бросился на Молипиери, опрокинул его на землю и положил на него свою тяжелую лапу. Вся его поза говорила: «Это моя добыча. Пусть никто не тронет ее».
Но у женщин проявляется иногда в минуту опасности замечательная смелость. Молодая гречанка, которая несколько секунд до этого не помнила себя от ужаса, смело подошла ко льву и, встав подле него на колени, положила руку на его косматую голову.
Странное дело, вместо того чтобы разорвать гречанку, грозный зверь, оставив Молипиери, лег покорно у ее ног, как бы прося у девушки прощения за свою выходку.
Орио, поспешивший подняться на ноги, не верил своим глазам. Он спрашивал себя: не принадлежит ли дочь Никетаса к числу фессалийских волшебниц, одаренных всевозможными сверхъестественными свойствами? Как же иначе объяснить тот факт, что лев стал смирным при одном звуке ее голоса!
Но Зоя не разделяла его изумление. Она узнала в товарище Андрокла того самого льва, который был ранен на ипподроме любимцем Мануила и перенесен потом в сады ее отца.