Но, видя, что девушка остается молчаливой и неподвижной, гондольер продолжал:
— Или ты забыла, что Нунциата с детьми ожидает тебя?.. Кто будет любить малышей и заботиться о них?.. Им одним будет страшно ночью, они захотят есть… Будут звать тебя, а ты не придешь!.. О, я знаю: ты страдаешь, ты не можешь прийти к ним!
Орселли схватил ее на руки, дико озираясь по сторонам.
— Беатриче, — проговорил он тихо. — Разве тебе нравится мучить меня? Я уверен, что ты не умерла… Тебе хочется испугать меня, чтобы удивить, когда я возвращусь домой… Ты спрячешься за дверью и будешь ожидать меня… Потом ты подбежишь ко мне, закроешь своею ручкой мои глаза и поцелуешь меня… О, я вижу тебя, вижу… вижу! — твердил он хриплым голосом. — Но что это за красные пятна?.. Откуда взялась эта кровь… Ведь это кровь!.. Кто же ранил тебя… Кто?..
Никто не отвечал ему, все стояли, опустив головы. Некоторое время он ждал ответа от Беатриче и, наконец, рассудок его как будто прояснился.
— О, это… Я сделал это, — воскликнул он, катаясь по земле, — Я убил свою сестру… Убил мою хорошенькую, мою кроткую Беатриче!
Доминико и несколько других рыбаков старались поднять его, чтобы увести с рынка, но он отбивался от них с неестественной силой, не желая расставаться с трупом сестры. Наконец Доминико, возмущенный донельзя этой ужасной сценой, обратился к товарищам:
— Не пора ли пойти просить правосудия у нашего милостивого дожа Виталя Микели? — спросил он.
Все присутствующие подняли молча руки в знак согласия на его предложение.
Сбиры и стрелки не решились остановить безоружную чернь и поспешили пропустить ее.
— Подумаешь! — произнес Азан, окидывая равнодушным взглядом труп девочки. — Сенат не может сделать мне ничего за это происшествие. Кто ж мог предвидеть, что этот сумасшедший плебей накинется на сестру, а не на меня? Я не виноват во всем этом! — закончил далмат, оставляя рынок.
XVIII. Несчастный нищий и странный торговец
Во дворе дома ди Понте шумел фонтан в обрамлении розового гранита, высеченного в арабском стиле, к которому был подвешен на цепочке железный кубок. Водоем этот был устроен для нищих. Следуя раз заведенному обычаю, они приходили сюда каждое утро и каждый вечер за порцией, которую выдавал им богатый купец.
На другое утро после описанного в предыдущей главе происшествия, Джиованна ди Понте, возвращаясь с Франческой из церкви, услышала необыкновенный шум и крики, раздававшиеся во дворе. Заинтересованная этим, девушка остановилась, для того чтобы узнать, в чем дело.
Толпа нищих окружила с бранью и угрозами какого-то молодого человека, опустившегося в сильнейшем изнеможении на ступени фонтана и старавшегося закрыть свое лицо изорванным плащом. Он поднес ко рту железный кубок, но последний был вырван из его рук толстяком с красным лицом и маленькими, заплывшими жиром глазами.
— Клянусь именем Панкрацио, что ты явился сюда совершенно напрасно! — кричал гневно толстяк. — Разве ты принадлежишь к числу клиентов синьора ди Понте?.. Убирайся, негодяй, и не приходи сюда никогда претендовать на нашу порцию!.. Молился ли ты, подобно мне, десять лет изо дня в день за благородных хозяев этого дома? Считал ли ты своей священной обязанностью присутствовать ежедневно при раздаче милостыни великодушного Бартоломео?
— Клянусь именем Корпозеко, — пищал другой нищий, длинный и худой, как жердь, — что бессовестно вырывать кусок хлеба у нас, бедных, голодных и страждущих!.. Ты не знаком нам, и мы не можем отвечать за тебя.
Молодой человек, готовый лишиться чувств от истощения, не отвечал.
— Я, — басил Панкрацио, — делаю честь кухне нашего благодетеля. Видите мои руки, грудь и ноги? Ведь я так толст, что едва хожу. А кому обязан я своей дородностью, если не добрейшему негоцианту, который осыпает нас милостями? Мы должны быть признательными, и я не позволю каждому встречному и поперечному бродяге злоупотреблять добротой нашего покровителя.
— Да, ты прав, — заметил Корпозеко, показывая незнакомцу костлявый кулак. — Мы не позволим никому лишать нас наших привилегий! Мы хотим одни пользоваться милостью Бартоломео ди Понте и не допустим чужаков втираться к нему в доверие… Будь у меня сила, я вышвырнул бы его отсюда, как больную собаку. Я прошу милостыню только потому, что не могу ни работать, ни стать предводителем разбойников. Ноги мои так худы, что едва поддерживают меня, а руки мои слабы, как у ребенка и…