— А кто же просит вас продавать ее? — спросил Заккариас холодно, внутренне обеспокоенный плохим оборотом, который принимал разговор. — Вам в течение всей жизни приходилось унижаться перед патрициями, и я даю вам теперь средство отомстить им за себя — вот и все! Но если вы не желаете пользоваться им, то я не буду навязываться и отыщу другого богатого купца, у которого было бы поменьше щепетильности, чем у вас.
Он повернул было к двери, но Бартоломео остановил его за руку и произнес умоляющим тоном:
— Подождите еще мгновение, Заккариас! О, если б вы убедили меня, что за вашим предложением не скрывается ловушка, что мне не предстоит играть роль Искариота, продавшего Христа, что я не буду проклят народом, который доверяет мне слепо… Дайте же верные гарантии, и я подпишу наш договор своей кровью!
Разносчик притворился, что подозрения Бартоломео удивляют его в высшей степени.
— Теперь вы хотите в свою очередь оскорбить меня недоверчивостью? — заметил он. — Я не понимаю ваших загадочных вопросов. Потрудитесь объясниться.
— Скажите мне: останется ли Венеция свободной? — спросил купец тихим и нерешительным тоном.
Мнимый торговец пожал плечами.
— Кто ж осмелится наложить на Венецию цепи, когда дожем ее будет могучий и богатый Бартоломео ди Понте? — отозвался он с чуть заметной усмешкой. — Ну, теперь-то вы успокоились, купец? Согласны ли вы подписать договор?
Но купец по-прежнему продолжал смотреть на Заккариаса с недоверием.
— А на чью помощь будет надеяться моя прекрасная родина, если на нее нападут сарацины, норманны или крестоносцы? — спросил негоциант.
— На помощь восточного императора, — ответил разносчик. — А чтобы новый дож не сомневался в искренности императора, последний пришлет ему целый гарнизон для защиты Венеции в случае нужды. Он даже объявит себя официально покровителем республики!
— Понимаю! — проговорил со вздохом ди Понте. — Я должен вытаскивать для него из огня каштаны. Нет, господин Заккариас, не старайтесь больше убедить меня, что я смогу стать дожем Венеции. Я понимаю, что не могу быть для нее не кем иным, как тюремщиком.
Заккариас прикусил губу, поняв, что он сделал промах своей поспешностью и что итальянская проницательность превосходит византийскую хитрость. Но он не смутился и постарался исправить ошибку.
— Вы впадаете в крайности и видите все в черном цвете! — возразил он, стараясь казаться беспечным. — Вы не приняли во внимание, что каждому дожу необходимо иметь сильного союзника, потому что чернь непостоянна, как море, и готова завтра же разбить то, чему она поклонялась сегодня… Кроме того, Венеция не сможет отбиться одна от варваров, когда не станет патрициев, которые будут сосланы куда-нибудь или приглашены в Константинополь.
— До этого дня она оборонялась всегда от врагов покровительством святого Марка — саблей своих сыновей, — заметил печально ди Понте.
— Так что же, синьор, да или нет? — спросил нетерпеливо Заккариас. — Мне некогда!
— Дайте мне подумать, прежде чем я скажу последнее слово! — ответил купец, посмотрев искоса на странного разносчика.
— Подумать?! А ты все еще продолжаешь бояться?!.. Ну, так и быть, сделаю еще одно усилие, чтобы победить твое упорство… Я знаю, что ты любишь свою дочь Джиованну больше себя. Судьба ее интересует тебя больше богатства и собственной жизни, — не так ли?.. Ну, так я уже подумал о ее будущем и даже подыскал для нее жениха, достойного дочери дожа.
Услышав имя своей дочери, купец взглянул пытливо на говорившего.
— А можете ли вы сообщить мне имя жениха? — спросил он с тревогой.
— Имя его — Азан Иоаннис! — ответил спокойно разносчик, указывая на стоявшего молча далмата.
Ди Понте вспыхнул.
— Как, вы хотите, чтобы я отдал свою дочь за моего же слугу? — воскликнул он с гневом.
— Нет, не за слугу, а за великого дрюнжера императорского флота, за отважного далмата, который указал, собственно, на тебя как на самого достойного быть дожем и который будет назван протобастом тотчас же после своей свадьбы.
— А чем гарантируется это обещание? — осведомился купец, начиная увлекаться планами мнимого Заккариаса.
— Моей клятвой.
— Клятвой разносчика?! — проговорил презрительно Бартоломео.
— Нет! — прошептал Иоаннис, приблизившись к ди Понте. — Не разносчика, а императора: перед тобой Мануил Комнин.