Солнечные лучи врывались в ротонду, отражались в чистой прозрачной воде бассейна и освещали прекрасное лицо Джиованны, сидевшей задумчиво на верхней ступеньке в кисейном покрывале.
Мысли девушки были заняты Валериано, который оставил ее несколько минут назад. Джиованна думала, что молодой патриций уже ушел, но он и не думал уходить и, скрытый тенью кустов, любовался ею, которая была для него дороже всех сокровищ вселенной.
Джиованна казалась в эту минуту еще обольстительнее, тем более что она, не подозревая, что за ней наблюдают, предалась всецело своим чувствам: лицо ее выражало попеременно то сомнение, то надежду, то боязнь. Она улыбалась при воспоминании о счастливых минутах и хмурилась, когда думала, что ей не скоро придется увидать Сиани. Между тем Джиованна была предметом наблюдений не одного Валериано: мнимые разносчики и далмат, подкравшиеся незаметно к ротонде, тоже остановились как вкопанные и смотрели на бедную девушку глазами, в которых выражались восторг и удивление.
После продолжительного молчания, во время которого Заккариас казался погруженным в какое-то восторженное состояние, Азан дотронулся тихо до его плеча и кинул на него взгляд, выражавший ясно:
— Ну, обманул ли я вас?
Заккариас ответил не сразу: он не мог оторвать взгляда от молодой красавицы.
— Иоаннис, — ответил он наконец шепотом. — В Бланкервальском дворце было и есть множество женщин, превосходивших красотой эту девушку, но я никогда не чувствовал при виде их такого волнения, какое овладело мной в эту минуту.
— А знаете ли, почему вы испытываете это чувство, синьор Заккариас? — заметил далмат с улыбкой. — Потому что вы не видели раньше настоящих женщин, а только — рабынь, готовых исполнить малейший ваш каприз. Все те прелестные создания, которых приводили к вам ваши услужливые придворные, были не что иное, как мраморные статуи. Они двигались, говорили, глаза их блистали, но разум и воля были мертвы в них. По одному вашему знаку они преклонялись перед вами, но сердца их оставались безучастным к вам. Отсутствие всякого чувства, всякого желания и свободы лишали ваших Венер того таинственного обаяния, в котором состоит все могущество женщины. Вглядитесь хорошенько в Джиованну ди Понте: она вольна распоряжаться своим сердцем, и она свободна в своих чувствах. Сколько ума и доброты выражается в ее глазах! Под этими чудными формами скрывается возвышенная душа, не скованная в своих движениях… Если красота ее производит на вас такое глубокое впечатление — это потому еще, что вы встретили в первый раз женщину, которая горда и неприступна и не покорится никому без любви, даже если бы ее благосклонности добивался сам император Византии!
— Да, ты прав, Иоаннис! Велика прелесть свободной женщины, но не для меня, потому что я не привык обуздывать свои желания. Следуя обыкновенно примеру Александра Македонского, я рассекаю гордиев узел, вместо того чтобы мучиться, распутывая его… Пора, однако, подойти к Джиованне и заговорить с ней.
Иоаннис тихо раздвинул кусты и вошел в сопровождении мнимых разносчиков в ротонду.
Заметив этих людей, из которых она знала только одного Иоанниса, Джиованна живо приподнялась, ожидая, что далмат объяснит причину такого неожиданного посещения.
— Синьорина, — начал Азан, — простите, что мы осмелились явиться к вам непрошеными гостями, но меня послал к вам ваш отец.
Девушка взглянула на него с явным недоумением, и он, поклонившись с ловкостью византийского придворного, поспешил объяснить:
— Синьорина, мои товарищи — друзья Бартоломео ди Понте…
— Друзья, которых я никогда не видела?
— Может быть, вы и не видели их раньше, но они все же доказали ему свою преданность… Я просил их присутствовать при разговоре с вами.
— О чем же мне говорить с вами?! — произнесла Джиованна презрительно. — И к чему такая торжественность? Разве вы не были прежде нашим слугой? Вы, должно быть, хотите просить о какой-нибудь милости, как бывало прежде, когда вы делали какую-нибудь ошибку, за которую следовало вас наказать. Я заступалась за вас не раз, и отец всегда прощал вам по моей просьбе, если вы разбивали даже драгоценную вазу или портили прекрасную материю.
Заккариас улыбнулся, в то время как лицо Азана вспыхнуло при таком наивном воспоминании девушки. Но он постарался подавить свой гнев и проговорил взволнованным голосом:
— Я действительно хочу просить у вас милости… От вас зависит сделать меня навек счастливым или несчастным.