— Бедный Азан! Что же случилось, говорите! Я слушаю вас!
Джиованна была так прекрасна и спокойна, что далмат лишился на мгновение своей самоуверенности и не нашелся, что ответить. Глаза его устремились на нее с выражением не то смущения, не то дерзости, так что девушка невольно покраснела и поправила покрывало, которое съехало с плеч. Иоаннис понял, что необходимо высказаться скорее, как бы трудно это ни было, и проговорил, схватив руку смущенной дочери негоцианта:
— Синьорина, забудьте прошлое. Смотрите на меня, как на человека, который может поднять вас высоко над всеми патрициями, и скажите мне: согласны вы выйти замуж за этого человека или нет?
— Выйти за вас замуж, Азан?! — произнесла Джиованна со смехом, думая, что далмату вздумалось шутить так грубо. — И мой отец позволил вам сделать мне это странное предложение?!
Но вместе с тем в голове ее мелькнула мысль, что дело идет о каком-нибудь пари: какая же могла быть другая причина такой дерзости?
— Вы ошибаетесь, синьорина, — возразил Азан. — Я говорю истину, и товарищи мои могут подтвердить это.
— Да, — прибавил Заккариас. — Ваш почтенный батюшка сам позволил господину Иоаннису явиться сюда и поговорить с вами.
Но император раскаялся тут же в этих неосторожных словах, когда увидел, сколь ужасное действие произвели они на молодую девушку.
Джиованна побледнела, как смерть, бросила вокруг себя взгляд отчаяния, как будто уж было все потеряно для нее и, прислонившись к колонне, испустила жалобный стон.
Ее горе и видимое отвращение к Азану увеличили еще больше его страсть. Он принадлежал к тем развращенным натурам, которые хохочут над слезами других, которые ищут препятствий и презирают верность и покорность. Женщина, которую он любил, должна была стать его добычей, несмотря ни на что. Ему нравились лишь поцелуи, сорванные насильно, а не добровольные. Азан улыбнулся при мысли, что покорит сердце этой девушки, вырвет из него образ ненавистного ему соперника и заставит эти прекрасные глаза смотреть на него с нежностью. Он не верил в постоянство женщины, и гнусная игра ее чувствами доставляла далмату непередаваемое удовольствие.
Между тем Джиованна, немного опомнившись, проговорила вполголоса:
— Как могла прийти в голову моему отцу такая безумная мысль?.. Это или сумасшествие, или низость! Но отец и горд, и умен… Нет, этого быть не может: этот негодяй солгал!
И, обратившись к Иоаннису, сказала по возможности твердым голосом:
— Вы выполнили данное вам поручение и можете удалиться: слушать вас мне незачем.
Далмат предвидел взрыва гнева, а потому спокойствие Джиованны сильно его озадачило. Но он притворился, однако, что не понял ее и сказал:
— Синьорина, я понимаю, что вы не доверяете мне: я ожидал это и потому не обижаюсь на вас. Потрудитесь расспросить моих товарищей. Они подтвердят вам, что я просил вашего отца не насиловать ваши чувства. Мне нужно ваше добровольное согласие, и я далек от подлого намерения завладеть вашей рукой против вашей собственной воли. Примите, впрочем, к сведению, что не существует больше Азана Иоанниса, служившего в вашем доме: прошлое его погребено под званием сановника византийского двора…
— Точно так скрывают иногда грязный пол под дорогим ковром! — перебила Джиованна с горечью.
Иоаннис задрожал при этом оскорбительном замечании. Но он решился оставаться бесчувственным к уколам Джиованны, поэтому сказал с безмятежной улыбкой:
— Я считал, да считаю и теперь, что вы настолько великодушны и рассудительны, что не будете осуждать меня за неравное с вами происхождение.
— Вы ошибаетесь, Азан! Я считаю унижением считать, что меня оскорбил несчастный, который ел столько времени хлеб моего отца. Но вы вынудили меня напомнить, что вам следует отнестись с уважением к его дочери… Я не осуждаю вас за низкое происхождение или за то, что вы были бедны и служили нам. Я ненавижу вас за ложь, дерзость и зверство. Разве я не видела, как вы ползали перед моим отцом, а потом подговорили невольников взбунтоваться против него, чтобы донести на них, получить за это награду и подвергнуть их же строгому наказанию? Да я видела не только это, но и то, как вы покидали своего господина в минуту опасности, гнали ударами кнута от нашего порога нищих, молились лицемерно в церкви, а спустя минуту злоупотребляли именем Спасителя, давая ложную клятву во имя Его… Вот за все это презираю я вас, Иоаннис!.. Поверьте, что я соглашусь скорее умереть, чем принять ваше чудовищное предложение — назваться вашей женой.