В течение всей речи Азана молодая девушка сидела, не говоря ни слова, но, когда тот закончил, она приподнялась и проговорила мягким и тихим голосом.
— Вы заключили, однако, очень выгодный торг с византийским двором, Азан, а я и не подозревала до сих пор, что и вы привязаны не меньше нас, легкомысленных женщин, к благам мира сего.
Иоаннис был тонким знатоком женского сердца, и потому крайне удивился внезапному повороту мыслей Джиованны.
— Какое же место занимает великий дрюнжер греческого флота во время официальных церемоний в Бланкервальском дворце? — продолжала она.
— Он следует за протобастом, синьорина, — ответил далмат.
— А пользуется ли жена этого сановника равными с ним почестями? — спросила молодая девушка.
— Да, с ней обходятся, как с королевой. Наши патриции не могут даже представить себе все великолепие и роскошь византийского двора: при нем сохранились еще в целости обычаи азиатских империй, в которых сатрапы воздавали своему повелителю честь, одинаковую с Богом.
— Но эти сатрапы часто и убивали своего земного Бога… Впрочем, это не касается нас… Вы правы, Азан, говоря, что нельзя упрекать за прошлое, как бы оно ни было низко. Кто же посмеет признать в таком сановнике восточной империи смиренного слугу простого венецианского купца?
— В таком случае вы позволите надеяться, синьорина, что и вы простите адмиралу Мануила Комнина все то, чем он заслужил ваш гнев в качестве прежнего слуги Азана?
— Для меня не существует больше Азана! — перебила девушка. — Вы стали вельможей и, разумеется, будете теперь поступать в соответствии с новым званием. Прежде вы поступали не совсем честно, и — говоря откровенно — мне это очень не нравилось. Но в настоящее время я уверена, что вы стали другим человеком. Если прежде вам приходилось терпеть различные унижения и трепетать перед всеми, когда вы были слугой, то, едва став начальником, вы будете, разумеется, гордым и непреклонным. Если вы прежде трусили, когда бывали поставлены в необходимость рисковать жизнью для своего господина, то, я убеждена, вы дадите теперь всем своим подчиненным пример мужества и…
— А! Наконец-то вы стали судить обо мне иначе! — воскликнул обрадованный далмат. — Да, вы правы: во мне изменилось действительно все, за исключением моей глубокой и беспредельной любви к вам, Джиованна! Но что я говорю? На что мне почести, на что мне слава, если я обманут во всех своих надеждах, если я отвергнут той, для которой я не пожалел бы жизни?