Ждан был высок и до безобразия истощён, глаза красивые на измученном лице, из-за впалых щёк нос казался слишком длинным, во рту не хватало пяти зубов, на руках и ногах ногтей вовсе не было. Леся пока основным занялась, кости срастила и внутренние органы восстановила. Старые переломы она не трогала, те срослись плохо, от этого он хромал на правую ногу, позвоночник тоже травмирован, от этого дышать полной грудью он не мог — болью простреливало в грудине. Она всё восстановит, знания у неё есть, силы только мало, от того надо всё потихонечку делать, чтобы самой не свалиться. Но нужно ещё присмотреться, пообщаться, может не стоит так стараться. Хотя всякий раз, когда в лес кто-то забредал она ловила себя на мысли, что надеется. Может этот, а может тот. А тут Ждан, и не боится её ведьминской силы, и благодарен. Но вдруг опять мимо? Лешиха так уверенно его хвостом звала, а они чувствуют такое, когда два человека подходят друг другу, и не только человека, но могла и она ошибиться. Леся вздохнула и опять с надеждой представила, как проклятье спадет, и она наконец-то будет свободна.
Потекли дни. Ива со своими сестрами одежду Ждану смастерили, валенки для дома и сандалии для улицы, на дождь и грязь деревянные калоши принесли. Мужчина хорошел под ведьмиными чарами, убегать не собирался, работал по хозяйству, коз доил, кормил, свинке имя дал Роза. Леся промолчала, не говорить же ему, что сало, что Ждан так вкусно ест принадлежало Розиной матери, еще реветь начнёт. Добрым уж больно он ей казался, но что-то умалчивал и это Лесе покоя не давало. Куры и кроли у неё ещё в хозяйстве были. Когда время пришло одну из куриц под топор, то Ждан и это выполнил, не такой уж он и чувствительный, как показалось. И всё равно, давать свинье имя, а потом её убить — ещё хуже, как ей казалось… Хотя, чего это она? В своем глазу бревна-то она и не заметит! — «Кто вершил свое правосудие? Кто не знал пощады? Кто сорок три года назад стёр треть населения княжества? Кто пытал князя на глазах княгини? Было за что? Леся-Леся... Нет! За разбитое сердце, даже столь драматично, таких зверств не творят. И ты это понимаешь, вот только всё равно вины не чувствуешь, лишь обиду на сестёр держишь, за наказание. За наказание за дело. За кровь на твоих руках!», — кричал удушливо голосок глубоко в сознании.
— Вторая седмица пошла, а ты так и не поведал… — намекнула Леся, и хоть она не договорила, но Ждан всё понял.
— Я думаю, — Ждан потер щеку за которой из воспалённых дёсен росли зубы, за место выбитых. — Думаю о разном… Сперва я просто жить хотел, вернее нет, сперва не хотел, а потом что-то словно придало сил, словно заговорил кто-то. Живи-живи. Ты должен убежать. Сейчас! Беги! — он махнул рукой, словно путь показывая. — А я ничего не понимал, не было ни плана, ни реальной цели. Просто голос указывал, а я, как марионетка кукольника, ноги переставлял.
— Ждан, давай самое основное, для начала, а потом свои ощущения и оправдания, — Леся поджала губы, она не любила ждать.
— Я… — он заломил руки, глаза не показывал за челкой, губы сжал, желваки на скулах заходили, и он весь словно бочкой пороховой сделался. — Я колдуном был.
— Странно, совсем не чувствую в тебе магии, — она к этому с равнодушием отнеслась. — Выгорел да? Под пытками или что-то ещё случилось?
— Ты не понимаешь, да? — Ждан затрясся в безмолвном смехе, его пальцы сжались до побелевших костяшек. — Ты сама молчишь… Не говоришь почему ты здесь живёшь одна, как нашла подход к духам леса, откуда в тебе столько силы и знаний. Выглядишь, как девица, ведёшь себя не по годам старше. Я начинаю верить в сказку про Джиневру.
— Что за сказка такая? — заинтересовалась Леся. — Но и ты меня пойми, ты в моем доме, тебе и душу выворачивать. Если сочту тебя достойным для своей правды — откроюсь.
— А если не сочтёшь? Если не дослушаешь — выставишь, не поймёшь? — его самого всё это мучило и хоть хворь телесная его покинула, то вот душевная, как язвенный нарыв, не давала жить.
— Сестра Ивы, ты её ещё не знаешь, жрет младенцев, — Ждан выпучился на нее, безмолвно хватая ртом воздух. — Человеческие ей не попадались. Но она людоедка, в том плане, что съела новорожденную кузину и ее не убили за это свои же. А у Поли всё перед глазами меркнет, она как бешеная, когда видит новорожденных. И пока местные детки леса не вырастают до трех лет Польку на цепях держат. В начале лета ее снимут с цепи. Понимаешь? Они простили ее... И даже помогают, оберегают от ее голода, не только младенцев, но и её саму. Ведь Полька себе отчёта не отдает, когда хрустит молочными косточками, а потом плачет.