— Этого не достаточно, — покачала Фера головой и вновь прильнула к его плечу, он был таким сильным на ощупь и прикасаясь к нему она чувствовала всепоглощающее спокойствие и не так сильно расстраивалась.
— Ты всегда мечтала быть именно целителем?
— Да, всегда, — согласилась она. — Но я уже сказала, что я не хочу чтобы ты увольнялся и переезжал. Как ты себе это представляешь?
Долгое время вдали от тритоновой магии русалки не могли находится и в лучшем случае жизнь на суше просто ослабляла иммунитет из-за оттока сил, в худшем, тритонова магия могла и проклясть. Всё же она у них была деспотична по отношению к своим детям. Можно было бы перевестись в Лурчик или другой прибрежный городок, но Фера не хотела рисковать своим мужчиной.
— Сейчас ты можешь выбрать что-то другое для себя, может ты мечтала ещё о чём-то?
— О семье, Сандер, поэтому даже если я не найду работу по душе, то у меня будет уже всё что мне нужно, ты, — она поцеловала его щеку, а он её пальчики, они сидели в парке у озера в Захребетном и наблюдали за утками. — А если я вообще работу не найду?
— Это тебя сильно расстроит?
— А тебя?
— Меня точно нет, — он улыбнулся ей. — Может и правда? Зачем тебе работа? Будешь выращивать фиалки, растить наших детей, лечить их содранные коленки.
— Я поступлю на заочное, на психолога, — поспешно брякнула она, совершенно не готовая к разговору о их будущих детях. — А там посмотрим, да?
— Как скажешь так и будет любовь моя.
Диплом Фера получала на седьмом месяце беременности и ничуть не жалела, что так вышло. Она всегда плыла по течению, жизнь даёт каждому свое место, главное не упустить шанс и схватить проплывающую мимо удачу за хвост.
Микоша
— Микоша, — гладила мать её брови и целовала в висок, — ты самая лучшая, самая красивая, самая нежная, дорогой мой ребенок. Взгляни на небо, — ночь стояла морозная, — смотри какое оно бездонное — это как любовь моя к тебе Коша.
Странно и тихо теперь без нее.
— Лебединая моя, — Микоша плела венок сидя на нагретом солнцем пригорке, — родная душа моя, смотришь? Рядом? Жизнь пред тобой моя, гляди! — она надела сплетённый венок и закружилась вскинув руки вверх, — Смотри!
И теплый ветер ласкающий щеки доносил откуда-то шелестящий смех её матери.
Не страдала Коша по потере, Смерть всегда шла с ней рядом и она как-то сразу приняла свою долю. Попрощалась она с матерью, еще когда у той впервые сердце заболело — заранее.
— Коша, сердце мое бьётся лишь для тебя и в нем столько славной любви, — она взяла её руку в свои, — и оно не справляется, в том лишь моя вина.
— Матушка, не твоя, — Коша котёнком приникла щекой к её плечу. — Ты моя Лебёдушка, светлая, нет в тебе греха и вины на тебе быть не может.
Времени много прошло, а всё не видно было отца Коши, и слух по деревне пошел, что забыл тот о ней. Сиротой только пробыла она лишь до лета. Из горизонта, на фоне вечереющего неба, въехало в селение четыре всадника, трое на вороных, а четвертый на гнедой в яблоках. Звёзды ночь отгорели и деревенские вышли её провожать. Обнял Микошу староста селения, словно беря взаймы огонёк из чужого очага и передал в прощальном хороводе всему селению.
Девушка не роптала сидя в седле со всадником, не знала она их четверых, но раз отец так изволил, то так тому и быть. Молчали они и она молчала. Когда в пути, с седла свесился и повалился первый всадник, Микоша поняла, что отец в неведении о её силе. Она пыталась заговорить с остальными, но те молчали и даже словно не заметили смерти товарища.
Сквозь кроны деревьев пробивались пятнами лучи полуденного солнца. Микоша ехала в седле теперь сама, сперва неуверенно, но сейчас уже лучше. Иногда склоняясь к вороному она шептала ему нежности и гладила холку, и конь слушался. К вечеру рухнул второй всадник освободив гнедого в яблоках. Микоша опять попыталась заговорить, но её не слушали.
— Не хотите себе помочь, — девушка обернулась на замыкающего в попытках разглядеть лицо под глубоким капюшоном. — Мне хоть помогите. Ночь уже, неужели без привала ехать станем?
Но даже у реки они встали лишь на коротких полчаса. Ноги Микоши затекли и болели, клонило в сон. Тот, что впереди ехал, притормозил, забрал у неё поводья и сам повел лошадь. Так девушка поняла, что ей можно отдохнуть, легла грудью, взялась за ремень шейного очка, чтобы не упасть и закрыла глаза. Тело всё ломило, но веки оказались тяжелы непомерно. Сколько поспать удалось она не поняла, сил не прибавилось, а тот, что ехал впереди так же прямо и сидел. Последний остался.
— Знать не хочу, что вам велено! — разозлилась Коша. — Но так мы не дойдём. Может не ведал отец на что отправляет своих людей, но и ты умрёшь если не примешь это, — она сняла с себя материн кулон и кинул в прямую спину последнего. — Надень! Или пропаду я одна в этом лесу.