Любовь, и мыльные пузыри
Уходит время под звездою млечной.
Стихает ветер, листья оборвав.
Что мы расстались, ты права, конечно.
Что я тоскую, в этом я не прав.
Юрий Гатин
Странно получилось: нелогично, спонтанно, но Катеньке понравилось сладкое, щекочущее внутри и снаружи ощущение эйфории, головокружение, состояние перевёрнутой, плавно качающей невесомости, медленное вращение всего вокруг, и чего-то ещё, очень приятное, чего невозможно описать словами.
Девушка вовсе не хотела так близко знакомиться с Антоном Ильичом.
Просто его руки…
Нечаянное прикосновение оказалось удивительно приятным, настолько, что девушка зависла, начала растворяться в пространстве и времени, как таблетка шипучего аспирина в стакане воды, едва не задохнулась от трепетного безумия, после чего стремительно сорвалась в бездну безудержного наслаждения.
Тот поцелуй, поначалу с сухой горячей дрожью, потом влажный, вызывающий удивительно приятную оторопь и пульсирующие волны блаженства, разбудил нечто незнакомое, но восхитительно приятное на вкус.
Да, точно – нежные руки…
Она и прежде целовалась. Из любопытства. Хотела испытать себя, понять, насколько это приятно, или страшно.
Однажды упражнялась в искусстве сплетаться губами и языками по настоятельной просьбе влюблённого не в неё друга детства, который боялся сделать на первом свидании что-то не так.
А на выпускном вечере в школе настроение было настолько феерическим, приподнятым, что Катя целовалась со всеми одноклассниками подряд.
Бывали поцелуи просто так, чтобы интересно провести время, чтобы проверить, нужно ли ей это.
Такого как с Антоном Ильичом никогда не было. Катенька просто испарилась, ощутив вкус губ взрослого мужчины.
Он был значительно старше: мамин институтский товарищ.
Когда-то давно у них с мамой случился бурный, скоропостижный роман, который ничем не закончился, точнее, закончился ничем: мамину группу отправили на производственную практику, откуда она вернулась папиной женой с трепещущим под сердцем комочком, который позднее назвали Катенькой.
Молодость ненасытна, влюбчива. Кто знает, что именно подтолкнуло маму к поступку, навсегда изменившему линию судьбы.
Никто не виноват, что случилось именно так, а не иначе: взросление, любопытство, наивность, возможно глупость.
Антон Ильич не стал ревновать, выяснять отношения: принял изменение социального статуса любимой, как факт, превратившись из любимого в лучшего друга.
Он так и не женился, жил бобылём, подрабатывая в семействе Постниковых палочкой выручалочкой.
В этот раз Антон Ильич сам попал в затруднительное положение – оступился в темноте. Множественный перелом стопы осложнился внутренним воспалением по причине неудачной сборки осколков кости.
Лечь в клинику мамин друг отказался: всегда был упрямцем.
Как назло, маму послали в командировку, отказаться от которой не получилось.
Ухаживать за больным попросили Катеньку.
Она согласилась.
В её задачу входило покупать медикаменты, готовить, иногда прибираться: ничего особенного, если бы не лихорадка, вызванная осложнением.
Да, пришлось научиться делать уколы, измерять температуру, следить за приёмом лекарств.
С этого всё и началось: Катенька спонтанно, не задумываясь о последствиях, прикоснулась губами к коже на лбу больного, как обычно делала мама, чтобы не тратить время на измерение температуры.
Антон Ильич открыл глаза, нежно взял девушку за запястья, заглянул в глаза.
Лоб был прохладный. Лихорадка явно отступила.
– Спасительница моя, – удивительно приятным голосом прошептал он, целуя сухими губами её ладони, отчего Катеньке сделалось неловко и жарко, – как же ты похожа на маму. Такая же сладкая, такая же трогательно заботливая, такая же прекрасная. Можно… можно я тебя поцелую?
Измотанный недугом Антон Ильич выглядел беспомощным, трогательным, уязвимым. Отказывать больному не было повода: он же мамин друг, малюсенькой ещё на руках её нянчил.
Поцелуй оказался не формальной уступкой больному, а настоящим шоком: греховным, бесстыдным, безудержным, даже страстным.
Было ужасно стыдно, но безумно хотелось продолжения.
И руки, пальцы, удивительно приятные на ощупь пальцы…
Антон Ильич не делал ничего особенного: просто перебирал ими волосы, просто дотрагивался до шеи, потом дунул на закрытые глаза, отчего у Катеньки запламенели щёки, гулко ухало в висках, странным образом напряглись ставшие вдруг чувствительными соски.
Движение во рту его влажного языка отдавалось трепещущим наслаждением внизу живота, в каждой клеточке разбуженного непонятным влечением тела, которое трепетно радовалось непонятно чему.