Ну а кто такой Руссо по сравнению с ним? Никто. Ничто, вызывающее жалость.
И то письмо, которое он составлял, сидя у себя на чердаке, было, по сути дела, призывом, несущимся из темных глубин к светлым высотам. Как же его писать, если не с максимальной аккуратностью? Ведь сколько зависело от его успеха!
Как зло он кричал: «Потише!», когда его крошка Тереза стучала спицами для вязания. И это ограниченное, покорное создание притихало, словно испуганная мышь, даже не подозревая, что она тоже вовлечена в эту борьбу и что любимый ею человек готов пожертвовать как своей жизнью, так и ее, Терезы (что и произошло на самом деле!), словно речь шла о пожертвовании пешкой ради целой партии. Не зря же его первый издатель произнесет эту фразу: «Написано с болезненным тщанием».
Вольтер привык писать все в одном экземпляре, ничего не переписывая. Он писал, по собственному выражению, «currento calamo» — как Бог на душу положит, то есть так, как скатывалось с пера. Потом отдавал рукопись своим секретарям, которые снимали с нее копии и отправляли на почту, а один экземпляр обязательно оставляли в личном архиве Вольтера. Такая практика была не по вкусу Руссо. Это право Вольтера, если принять во внимание его легкий, искрометный талант к сочинительству, — он в любой момент мог прервать повествование и перейти на стихи. Он проделывал такое и когда был ребенком, и когда приближался к своему восьмидесятилетию. Как-то, отправляя герцогине Шуазель первую пару шелковых чулок со стрелками — изделие своего нового предприятия, — он приложил к нему письмо с дивными стихами, которые начинались так: «Мадам, я падаю у Ваших ног, чтобы узреть на Вас дизайн прекрасных стрелок…»
Особенно Руссо огорчал тот факт, что он никак не мог достичь совершенства во французском. Вольтер родился и вырос в Париже и говорил на чистейшем французском, говорил с такой предельной ясностью и точностью оттенков, что слушать его было наслаждением. А в речи Руссо все еще сохранились эти упрямо не желавшие его покидать женевские словечки и выражения. Совсем недавно ему удалось издать небольшой памфлет (к несчастью, его тираж так и не был отпечатан до конца), и тут же рецензент, причем один-единственный, набросился на автора за его «варварский французский язык». Все это и многое другое ему приходилось постоянно удерживать в голове, что, несомненно, и привело к тем первым трагическим строчкам письма Руссо к Вольтеру: «Месье, вот уже целых пятнадцать лет я, стараясь сделать себя достойным Вашего внимания…» Разве не чувствуется в них внутренняя боль? Крик о помощи?
Вольтер! Вольтер! Это длилось пятнадцать долгих лет…
Глава 2
ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ВОЛЬТЕРА!
Если вернуться к пятнадцати годам, о которых идет речь в первом письме Руссо к Вольтеру, что мы обнаружим? Руссо в ту пору было семнадцать — восемнадцать лет, он странствовал по маленьким швейцарским селениям и городкам в районе Невшателя, едва зарабатывая себе на жизнь уроками музыки. Он старательно совершенствовал свое музыкальное мастерство, чтобы хоть на шаг опережать своих учеников. С музыкой у него случилось то же, что позднее с шахматами. Он просто умирал от желания познать мир звуков, он хотел познать все на свете, но был вынужден честно сознаться, что не знает, по сути дела, ничего. Взять хотя бы гармонию. В те времена единственным учебником в этой области была книга Рамо. Он все увереннее карабкался в гору, к высотам музыкального искусства, набирал все большую силу в музыкальном мире. Он становится самым знаменитым музыкантом современности и привлекает к созданию опер самых знаменитых литературных мастеров, в том числе и Вольтера.