Ляшок сдвинул кепку на затылок и, не взглянув на бригадира, невозмутимо продолжал:
— Кружится и гудит, гудит и кружится…
— И долго она у тебя будет кружиться? — спросил Яцун.
— Села на руку немца этого… Рибен… — Запнувшись, Ляшок посмотрел на Пастушенко.
— Ну, Риббентропа, — подсказал тот.
— Да, точно. Он как раз взял ручку и приготовился подписывать, но тут же отдернул руку. Второй раз нацелился пером, а пчела снова тут как тут. Он опять отогнал ее, и удивленно посмотрел на наших представителей. Тут, значит, один из наших усмехнулся и говорит немцу: «Это она, господин фон-министр, липовый дух учуяла…»
Не ожидавшие такой концовки, все рассмеялись. А Пастушенко еще больше нахмурился и строго спросил Ляшка:
— И это тоже по твоему радиву передавали?
— Чего? — оторопело посмотрел на него Ляшок. — Это тот человек, который со станции, рассказывал…
— Договор подписан вчера, — сказал Пастушенко. — Тебя, насколько мне известно, не приглашали. Думаю, не был там и человек, который тебе про пчелу наплел. Вопрос: откуда и для чего подобного рода болтовня идет? Человек тебе втихомолку ляпнул и уехал. Ищи ветра в поле. Ни имени его, ни фамилии ты не знаешь. Так ведь, не знаешь?
Встревоженный Ляшок попробовал было улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. Он посмотрел на Пастушенко и пожал плечами:
— Ты что, Сакий? Проезжий затем только остановился, чтобы прикурить. К примеру, ты у меня огонька попросишь, а я сразу тебе бух: «Как твоя фамилия?»
— Нет, он остановился не огонька попросить, а слушок пустить: ты и попался на удочку — сразу распространять начал. А знаешь, с какой целью он о пчеле говорил?
— Черт его маму знает, — глуповато поглядывая на окружающих, ответил Ляшок. — У него складно получилось и, тово… смешно…
Все притихли, с опаской поглядывая на Пастушенко и Ляшка.
— Доболтаешься ты, Денис! — серьезно сказал Пастушенко, поднимаясь на ноги.
Перерыв закончился. Люди группками потянулись — кто к молотилке, кто к подводам. Когда Ляшок отошел на почтительное расстояние от Пастушенко, оглянулся и тихо сказал Яцуну:
— Вчера еще о немцах можно было свободно говорить, а сегодня Сакий уже стращает. Что за оказия?
— Политика, — многозначительно пояснил бригадир. Ляшок покачал головой:
— Политика… Уже и Секлета моя говорила: «Твой язык не только тебя, но и детей твоих доведет до погибели»… Если на этот раз обойдется — до гроба буду молчать. Как рыба…
Не прошло и месяца после этого разговора на току в Сухаревке, как Гитлер двинул свои дивизии на Польшу. А спустя две недели советские войска выступили на защиту населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Города Львов, Ковель, Гродно и другие районы с украинским и белорусским населением были взяты под прочную защиту, и вскоре между немецко-фашистскими войсками и частями Красной Армии была установлена демаркационная линия. Наша государственная граница была отодвинута на запад. Немецкие и советские войска сошлись, можно сказать, впритык.
Лежа в постели и вспоминая все это, Михайло вдруг подумал: «Так вот почему одновременно с радостью я почувствовал в сердце и тревогу! Потому что в этом непрочном мире моему счастью грозит реальная и очень серьезная опасность».
Однако о невеселом думать не хотелось. За окном было солнце и празднично синело небо. Они наполняли молодое сердце бодростью и светлыми надеждами. Желтеющие листья, позолоченные солнцем на верхушках тополей, беззвучно трепетали, куда-то таинственно манили. Вспомнив, что вчера они с Зинем Радичем договорились идти по грибы, Михайло встал с койки и слегка толкнул в плечо спавшего друга:
— Зинь! Забыл, кто нас ждет?
Радич раскрыл глаза, испуганно спросил:
— А? Чего? Который час? Не дай бог, запоздаем… Мигом одеваемся, Мишко!
Еще издали хлопцы увидели знакомую фигуру, маячившую на трамвайной остановке. Это был Павел Петрович Кажан, преподаватель украинской литературы. Высокий человек с негустыми черными волосами, зачесанными набок. Все в нем было тонким: и нос, и пальцы с продолговатыми ногтями, и длинные ноги. Когда Лесняк впервые увидел его, то подумал: интеллигентный, не нашей породы человек.
Кажан появился на литфаке только нынешней осенью. На первой же лекции Павел Петрович доверительно признался, что перед студентами как преподаватель он выступает впервые и очень волнуется, не зная, что из этого получится. Этой своей простотой и чистосердечностью он сразу же пленил студентов. Читал Кажан курс украинской дооктябрьской литературы, и, видимо, Нечуй-Левицкий был одним из любимейших его писателей. Жежеря приметил, что Павел Петрович и внешне очень похож на молодого Нечуя-Левицкого, и наделил его прозвищем «Кайдаш», которое пришлось по душе студентам. Однажды Кайдаш вошел в аудиторию еще до звонка. Студенты сразу заметили, что с ним творится что-то неладное. Вид у него был измученный, чем-то угнетенный — он как-то странно прищуривал глаза, часто потирал ладонями свои виски. Опершись руками о кафедру, уставился взглядом в одну точку и словно замер. Затем, глубоко вздохнув, сказал: