— Может, ты бы поспал? — спросила она. — Сон — это тоже лекарство. Засни, а я посижу возле тебя…
— Я и так много спал. Не хочется, — сказал, а сам подумал, что ему сейчас нужно только одно — смотреть на нее.
— Тогда что-нибудь расскажи о себе, — попросила она. — Как ты жил в своей Сухаревке? С кем дружил, чем увлекался? Я почти совсем не знаю сельской жизни. Дважды гостила в селе у дальних родственников, еще совсем маленькой. Сперва все интересовало — и сельские рассветы, и полевые цветы, и лунные вечера. Покоряла ощутимая близость к природе, она влекла, очаровывала, порою опьяняла. Но я очень скоро начинала тосковать по городу.
Лесняк внимательно слушал ее, потом с восторгом рассказывал о Сухаревке, о друзьях детства, о Пастушенко и Гудкове, об Олексе и Катеринке Ковальских, о своей семье.
Спохватившись, прервал свою исповедь, сказав, что все это ей ни к чему, пусть лучше она говорит о себе. И хотя Лана уверяла, что ей, собственно, и рассказывать о себе нечего, все же Михайло узнал, как рано она потеряла мать и вся забота об отце, о младшей сестре, а также все хлопоты по дому легли на ее плечи.
— Если бы не так трудно сложилась жизнь, — закончила свои короткие воспоминания Лана, — разве я сейчас была бы замужем?
Сдерживая свое волнение, он тихо спросил:
— Ты счастлива… с ним, с твоим мужем?
Она долго молчала, глядя куда-то в сторону. Снова вздохнула и, пытаясь улыбнуться, сказала:
— Какое это имеет значение теперь. Прошедшего не вернешь.
Он, едва шевеля языком, с трудом произнес:
— А я ведь тебя, Лана… Я так тебя люблю! И готов на все…
Она, крепко сжимая свои руки, лежавшие на коленях, тихо проговорила:
— Я догадывалась… вернее, чувствовала. Да и не трудно было догадаться…
Михайло дрожащей рукой коснулся ее волос и, нежно поглаживая их, сказал:
— Ты же можешь развестись с ним…
— Ах, к чему эти пустые разговоры… Помолчи. Не забывай, что ты больной, а я пришла тебя лечить…
Внизу тяжело стукнули входные двери — студенты возвращались в общежитие. Лана вздрогнула, быстро наклонилась и, наспех поцеловав его в щеку, стремительно отошла к двери. Снова посмотрела на Михайла и тихо произнесла:
— Желаю скорого выздоровления. И еще желаю тебе большого, большого счастья. Прощай!
Вышла из комнаты. По коридору торопливо застучали ее каблучки.
XV
Лесняк несколько дней пролежал в постели. Утром и вечером за ним ухаживали хлопцы, иногда забегали и знакомые девушки, жившие в общежитии, но Лана больше не приходила. Многое передумал Михайло в одиночестве. Он хорошо понимал, что Лана не придет, что рассеялись последние надежды, но сердце… Сердце не хотело понимать — болело, ныло, не освобождалось от тяжкого гнета…
Усилием воли он заставлял себя думать о другом, сам издевался над собственными, лезшими в голову глупостями о самоубийстве… «Пусть она поплачет, пусть знает, как сильно я ее любил!»
Не проходило это и после того, как начал посещать лекции. Друзья, видимо понимая его душевное состояние, приветливее обычного улыбались ему, крепче пожимали руку. Только Лана была холодна, будто и не замечала его. Она лишь в первый день, здороваясь с ним кивком головы, слегка улыбнулась.
Как-то после занятий он подошел к ней в коридоре, отозвал в сторонку и едва слышно сказал:
— Нам надо поговорить.
Она колебалась один лишь миг, а затем проговорила, как ему показалось, с некоторым раздражением:
— Оставь, Мишко! Мы уже обо всем поговорили.
И торопливо отошла от него.
Михайло теперь все чаще уединялся, бродил по окраинам города, по глухим аллеям опустевших парков или сидел где-нибудь на холодном камне у Днепра, уставясь взглядом в хмурые отблески течения реки. От перенесенной болезни и душевного страдания Михайло заметно исхудал, даже лицо потемнело, ему казалось, что улыбка его погасла на всю жизнь. А тут еще произошло новое ужасное событие.
Однажды, в конце ноября, на рассвете кто-то сильно постучал в дверь их комнаты. Зинь вскочил первым и, наспех заправив майку в трусы, открыл дверь. С кем-то пошептался на пороге и буркнул Михайлу:
— К тебе.
— Кто? — спросил Лесняк. — Пусть заходит.
— Какой-то парень. Не хочет входить.
Одевшись, Михайло вышел в коридор и от неожиданности остолбенел: перед ним стоял Олекса Ковальский. Серое демисезонное пальто на нем было распахнуто, хромовые сапоги запылены, заячья шапка-ушанка сбилась набок, лицо бесцветное и усталое, казалось, он с усилием сдерживал боль, в глазах растерянность и скорбь. «Что-то дома случилось! — промелькнула в голове мысль. — С мамой или с отцом?»