— Давай лучше оставим одежду здесь, на берегу, а сами спрячемся в камышах, — посоветовал он. — Пусть подумают, что мы утонули. Поищут, наплачутся, а мы тут как тут и найдемся.
Сагайдак подумал немного и сказал:
— Можно и так. — Но потом покачал головой: — А если до вечера никто не увидит нашей одежды? По вечерам знаешь сколько там жаб копошится?
Михайлик вздрогнул: при упоминании о жабах по его спине пробежал озноб, никак не располагавший к продолжению разговора. А тут еще начали настойчиво напоминать о себе желудки, и, позабыв о своем желании топиться, ребята разошлись по домам.
XVII
Однажды, возвращаясь из школы, Михайлик вошел во двор и услышал лошадиное фырканье. Оно доносилось из хлева, двери которого были раскрыты. Михайлик бросился туда. Там и впрямь стояла лошадь. Мать как раз положила в корыто соломы, взбрызнула ее водой из ведра, присыпала отрубями и принялась перемешивать, ласково приговаривая:
— Да не хватай, не хватай! Для тебя же готовлю. Изголодалась ты, бедная…
— Мама! Чья это лошадь? — удивился Михайлик.
— Ой, — вздрогнула мать, — испугал ты меня. Тут и без тебя сердце не на месте. Чья, спрашиваешь? А приглядись-ка получше. Не узнал? Это же наша чалая. Вернулась домой кормилица наша.
— Как вернулась? Сама пришла, мама? — живо спросил Михайлик.
— А зачем же ей у чужих людей быть? Выписались мы из колхоза.
— И заявление подали? Без отца? — переступая с ноги на ногу, уточнял Михайлик.
— Ждать дальше нельзя — все растащат, и сбрую, и скотину. Люди выписываются, а мы что? Хуже других? Отец вернется — напишет заявление, что выбываем…
— Учитель говорил: выписываются несознательные. Они, говорит, пожалеют…
— Мало ли что учитель наговорит! Он каждый месяц имеет живую копейку, ему — ни сеять, ни жать. А мы хлеборобы. Нам без земли и тягла — петля. Пожили в коллективе, наелись артельного хлеба. Хватит!
Мать помыла в ведре руки, вытерла их краем фартука и подошла к Михайлику. Он мельком заметил, что мать сильно изменилась: лицо ее помолодело, глаза сияли радостью, говорила рассудительно и мягко. Но за всем этим нельзя было не видеть ее встревоженности. Движения стали какими-то торопливыми и неуверенными, а радость в глазах порою угасала, и тогда мать хмурилась, губы плотно сжимались, выдавая ее волнение.
— Колхоз — не для нас, — поучала она сына. — От роду человек думал и заботился о себе, о своей семье. Да разве только человек? Вон цыпленок — только-только вылупится из скорлупы, еще ничего не понимает, а брось ему кусочек сыра — схватит в клювик и бежит в уголок, прячется, чтобы не отняли у него такие же, как он, цыплята, которые и обсохнуть-то еще не успели. Кто его этому учил? Так дано ему от бога. Вот так и человек…
— А рабочие, мама? — возразил сын. — Они на заводах — одним коллективом.
— Рабочие? — задумалась мать, а потом сказала: — Мы же не рабочие, мы крестьяне, нам без своего хозяйства — хоть с моста да в воду. — И спохватилась: — Да что же я тут с тобой манежусь! Тетка Марта давно уже ждет меня на бригадном. Обедай, Мишко, один: лепешки на скамейке под полотенцем, на столе в кувшине простокваша, а я побегу…
Они пошла к воротам. Сын вдогонку ей крикнул:
— Мама! А что отец скажет? Может, лучше его подождать?
Мать только махнула рукой, будто отмахивалась от надоедливой мухи.
Отец Михайлика третий день был в районном центре, на паровой мельнице, — повез молоть артельное зерно.
К вечеру мать и тетка Марта деловито вкатили на двор старый воз.
На следующий день приехал отец. Сразу началась ссора. Она длилась несколько дней, все сильнее разгораясь. Мать и слушать не хотела отцовских доводов, поначалу плакала тихо, а потом расшумелась так, что слегла в постель. Молчаливая маленькая Олеся то и дело смачивала полотенце и прикладывала к ее голове. Лицо у матери поблекло, стало каким-то темным, щеки — впалыми, глаза воспалились, и под ними появились широкие темные впадины.
Теперь Михайлика в школе дразнили «индивидуалом», и он воспринимал это как тяжкое оскорбление.
Как-то к Леснякам зашел Пастушенко. Переступив порог, сказал укоризненно:
— Ну, Захар, от кого бы другого, а от тебя не ожидал… Вспомни, как трудно нам с тобой было сагитировать мужиков, создать ТСОЗ. Ты первым записался в него, а теперь, когда поднялись на ступеньку выше, в колхоз организовались, ты, считай, первым и выписываешься…