— А когда дядька Варнавий на обед приходит? — спросил Михайло.
Мотря посмотрела в окно:
— Об эту пору и приходит. Но сейчас он в Харькове. Четвертый день в отъезде, и не знаю, вернется ли к воскресенью. С начальником своим поехал. Служба… А ты с чем к нему?
— Да… хотел денег немного попросить взаймы.
— Денег? — испуганно вытаращила на него глаза Лепешиха. Плотно сжав губы, начала быстро складывать свои вещи в комод.
Михайло с нетерпением ждал, пока она все положит обратно и спросит: «И сколько же тебе?» Но, задвинув ящики, она сняла связочку ключей, висевших у нее на пояске фартука, выбрала маленький ключик и закрыла ящики на замок. Замочки закрывались с мелодичным звоном. Подвесив связку к поясу, женщина подбоченилась и с постным лицом обиженного человека спросила:
— Для чего же тебе деньги?
— Да… я, тетка Мотря, потерял хлебную карточку… Мне на харчи бы немного… — И поторопился добавить: — На днях стипендию получу и… сразу же отдам долг…
— А сколько же вам стипендии платят?
— Сорок три рубля.
— И то деньги, если кто с умом. А ты, наверное, куришь? От отцовских глаз далеко — сам себе пан… Так ведь?
— Я не курю…
— А из дому тебе помогают?
— Да чем они помогут? Денег у них у самих нету, а продукты хотя и есть, но как их сюда доставишь?
Мотря слегка ударила ладонями по своим полным бедрам:
— Заговорилась с тобой, а стирка стоит! Пойдем, Мишко, как бы дочку не разбудить — тогда не до работы будет.
На ходу она подоткнула повыше подол юбки, засучила рукава. Ее недобрые, круглые, как у совы, глаза, веснушки на лице, красные ягоды на синем поле кофты, да и сама хозяйка, круглая как колобок, создавали впечатление, будто Лепешиха не пошла, а покатилась к двери. Михайло шел вслед за нею и мучительно думал: «Неужели не даст поесть, не даст денег?»
Мотря не оправдала его надежд — не свернула на кухню, вышла прямо в коридорчик, взялась за стирку, словно и забыла о госте. Он вышел из коридорчика, остановился у порога, угнетенный, бессильный. Уходить или еще раз напомнить о деньгах? Если не здесь, то где еще искать? Бросить бы все и махнуть домой? Так и на билет нету.
— Прощайте, — наконец проговорил Михайло.
— Иди с богом, — отозвалась Мотря.
Шел Михайло по улице, а в ушах звенело обидное: «Иди с богом». Как нищему сказала. И черт меня дернул пойти к этой проклятой кулачке! Говорит, волка ноги кормят! Знает, что говорит, ведь и сама волчьей породы.
Добрел Михайло до общежития, бросился не раздеваясь на свою койку и вскоре заснул.
Проснулся от какого-то громкого шума: вернулись с лекций хлопцы. Подошли к нему, спрашивают, как он себя чувствует. Оказалось, что они ему и обед принесли.
— Поешь, Мишко, скорее очухаешься. Где твой хлеб? — Гриць Петренко заглянул в Михайлову тумбочку и воскликнул: — О, ты еще и за хлебом не ходил!
Тогда Михайло сознался, что потерял хлебную карточку и уже второй день ничего не ел. Рассказал и о своем походе к Лепешихе.
Хлопцы не на шутку обозлились, начали стыдить его, укорять, что раньше ничего не сказал, и так разошлись, что готовы были всыпать ему за это.
— За кого же ты нас принимаешь? — кричали они. — Думаешь, все такие, как Степура и Репной? А если бы кто-то из нас оказался на твоем месте — ты бы не помог? Отвернулся?!
И глупым его обзывали, и другими обидными словами, но он не обижался — он видел перед собою настоящих друзей, добрых и искренних, и ему хотелось сказать им об этом, но он не решался, лишь с благодарностью смотрел на них, смущенно улыбался, а на глазах поблескивали слезы.
V
Вечером следующего дня Михайло зашел в комнату Петренко и устало опустился на его койку. Гриць сидел за столом, что-то конспектировал. Не поднимая головы, бросил на друга исподлобья короткий взгляд:
— Опять раскис?
— Двойку схватил по технологии металлов. Думаю, надо мне бросать техникум. Нет у меня склонности к этому делу.
— Лучше скажи: нет на тебя батька с ремнем… Что же тебя влечет?
На столе лежала книга «Как закалялась сталь». Она тогда только-только вышла в свет.
— Из библиотеки? — спросил Михайло.