— С чего это ты станешь жить на ферме? — удивляется мальчик. — Там коровы тебя забодают рогами.
— Не только я, — надувает губки девочка. — Всех детей обобществят. Бабуся наша сказала…
Дети вопросительно смотрят на учителя, и он должен объяснять, что это неправда, что есть злые люди, враги наши, которые всякую брехню выдумывают, и напрасно им верит бабушка.
— А наша бабуся говорит, что скоро Страшный суд будет, потому что церковь закрыли, — сообщил краснощекий карапуз. — А дядько Лизогуб в смоле кипеть будет, потому что он колокола церковные с колокольни снимал…
Стихийно возникает антирелигиозная беседа, которую приходится продолжить и на уроке.
Нередко по вечерам молодой учитель посещает родителей, рассказывает, как учатся и ведут себя первоклассники, советует, как помочь ребенку в учении. И там всего наслушается: и горем, и радостью поделятся с ним, и на бригадира или на соседей нажалуются. Чем он может утешить? Да от него вроде бы и не ждут какой-либо помощи, ему и за то благодарны, что он умеет внимательно выслушать. А на прощанье, провожая с уважением за ворота, наговорят столько похвал, что хоть мешок подставляй.
— Смотрю на тебя, Мишко, и завидую тебе, — сложив натруженные руки на груди и лаская учителя взглядом, говорит женщина. — Вот уж радость твоим родителям! Давно ли малым был, а вот уже учителем стал, уже каждый месяц — зарплата…
Другая о другом скажет:
— Ой, соколик! Неужели ты до сих пор обижаешься на меня?
— За что, тетка?
— Как за что? Когда ты у нас грядки потоптал, а я догнала тебя и — розгой… Разве я тогда думала, что ты мою младшенькую в школе учить будешь? Я так уже каюсь, так каюсь, и не приведи господи!
— Как же я могу обижаться? — со смущенной улыбкой говорит Михайло. — Наказали — и хорошо сделали, чтоб не шкодил. Только я что-то не помню такого.
— Ну, спасибо, что не носишь обиды.
В декабре на педсовете обсуждали Михайлову работу с детьми в школе и вне ее. За несколько дней до обсуждения на его уроках побывали директор школы, завуч и Гелех. Молодой учитель очень волновался. Не так страшился строгой критики, как малейшего намека, что не за свое дело взялся. На педсовете обстоятельно анализировали первые шаги педагогической деятельности Михайла. Приходилось ему и краснеть за свои промахи, но, сверх всякого ожидания, его работу единодушно одобрили. По окончании обсуждения Николай Александрович сказал: «Я уверен: наш молодой коллега не временно исполняет обязанности учителя. Он нашел свое призвание. Пожелаем же ему на этом нелегком поприще больших успехов!»
Михайло понимал, что похвала директора — это аванс, который еще придется отработать. Но все же добрые слова развеяли его сомнения, и он почувствовал прилив новых сил.
После заседания, когда Михайло, не скрывая радости, сияя, как школьник, получивший отличную оценку, выходил из учительской, Гелех взял его под руку и тихо спросил:
— Приятно, когда хвалят?
Молодой учитель почувствовал себя так, словно его неожиданно поймали на каком-то неблаговидном деле.
— Не хмурься, дружище, — продолжал Гелех. — И я рад за тебя! Николай Александрович и другие наши педагоги попусту не похвалят. Но из всего этого необходимо сделать такой вывод: надо учиться. И прежде всего — закончить десятилетку.
…Через неделю Михайло поехал с Гелехом в райцентр. В отделе наробраза и в средней школе договорились, что за зиму и весну Михайло подготовится по программе девятого класса и в июне сдаст экзамены, а с осени пойдет в десятый класс.
Нельзя сказать, что каждую свободную от школьной работы минуту он отдавал своей учебе. Хотелось побывать и на учительских вечерах, и в клубе. Но молодой учитель часто до поздней ночи просиживал и за учебниками.
Все было бы хорошо, если бы не ранящие душу огорчения, которые приносили Михайлу его односельчане — кто умышленно, а кто помимо своей воли. Никак не могли привыкнуть сухаревцы относиться к Михайлу как ко всем учителям, не могли и обращаться к нему по имени-отчеству.
Зайдет он в сельпо, а там, глядишь, ученики его: один перо или карандаш покупает, другой — конфеты. А тут со всех сторон:
— А, Мишко! Ну, как там учительствуешь?
— Вишь, важным стал, бесов лапотник, сразу и не узнаешь.
— Скажи по чести, сколько денег гребешь?
— Поставил бы нам хоть бутылку на всех, едят его мухи с комарами!
Хорошо, если обойдется «лапотником» или «комарами», а иной такое словцо ввернет — хоть падай.
Дети поглядывают то на мужчин, то на учителя. Собственно, может быть, они и не замечают этой вольности односельчан, но Михайло страдает.