— Не надо, Мишко! Я ведь для них защищал право на песню, на мир и покой. Пусть смеются и поют. За это я отдал свою жизнь.
Скорее бы домой!
Скорее бы!
Родители ожидали его, выйдя за ворота. Увидев сына издали, шедшего через чужие огороды, мать побежала навстречу. У матери в одной руке белел листок бумаги, другою прижимала к лицу полотенце. Она уже не голосила, из ее уст вырывалось лишь какое-то хрипловатое гудение. Часто спотыкалась, видно было, что она едва держится на ногах. Михайло обнял ее и выговорил только одно слово:
— Мама!
Она прижалась к нему и застыла в его объятиях. Он взял из ее руки листок — это было извещение. В нем командование Первой Приморской армии сообщало:
«Ваш сын пал смертью храбрых в бою против японских самураев в районе озера Хасан, защищая Советскую Родину».
У ворот стоял сгорбленный, с топорщившимися усами отец, у него было бледное, землистого цвета лицо. Он молча пожал Михайлу руку, и все вошли в хату. Заболевшая Олеся находилась у бабушки, которая за нею ухаживала. Отец навалился грудью на стол, положил голову на руки и долго плакал. Успокоившись, вытер рукою лицо, долгим и строгим взглядом смотрел сыну в глаза, потом решительно сказал:
— Если бы я был помоложе — попросился бы на место Василя. Кто-то же должен заменить его… О, я отомстил бы гадам!..
— А я что, буду отсиживаться? — спросил Михайло. — Завтра же пойду к военкому.
— Тебе учиться надо, — неуверенно проговорил отец. — Как там у тебя?.. Приняли?
— Приняли, тато.
…На следующее утро Михайло поехал к райвоенкому и просил послать его в часть, где служил Василь, и чтобы ему дали оружие брата. Но в армию его не взяли — ему было только восемнадцать.
Михайло не находил себе места: то лежал в балке на привядшей траве, устало прислушиваясь к зеленому шуму листвы, то сидел на шатком рыбацком мостке на Малом пруду, в котором уже собралось немного воды. Все вокруг дышало близкой осенью. Желтел камыш, солнце уже было не таким знойным, как раньше.
На сердце камнем лежало горе.
Никак не верилось, что Василя нет. Балка с густыми камышами, и солнце, и степь, и Сухаревка — все есть, все живет, как раньше, а Василя нет. Неужели он никогда не приедет в Сухаревку, не будет ходить по улицам родного села и Михайло никогда не почувствует крепкого пожатия его руки, не услышит его смеха? Такое не вмещалось в голове, не воспринималось…
В эти дни в хату к Леснякам часто заходили люди, были и Гелех, и Пастушенко, и Гудков.
Запомнились слова, сказанные Гелехом:
— Ничто бесследно не исчезает. Все хорошее, что было в человеке, остается людям. Ты, Мишко, когда-то рассказывал мне о павлопольском студенте Доброве, а твоего старшего брата, Василя, я и сам хорошо знал. Скажи, разве мало доброго, что было в них, ты вобрал в себя? Частица каждого из них живет в тебе, и не только в тебе, их знали и многие другие. Знали и любили, за теми же, кого любят, идут.
А Пастушенко говорил об ином:
— Озеро Хасан, разные провокации на границах, кровавые стычки — это еще не все, дело идет к заварухе. К большой заварухе. Надо готовиться…
Снова и снова Михайло уходил из дома, шел подальше от родного очага, здесь все напоминало о брате и вызывало острую боль в сердце. Он блуждал по степи, и степь тоже казалась ему полной печали. Хлеба уже убрали, серой щетиной торчала под солнцем стерня, желтели ряды кукурузы и подсолнечника. Кое-где чернели уже вспаханные поля, а вдали стояли неубранными густые и высокие, как лес, конопляники, терпкий запах которых ветер разносил по степным просторам. Слезы застилали глаза, текли по его лицу, а память хранила слова любимой братом печальной песни:
Однажды шел Михайло большаком мимо конопляного поля и неожиданно увидел Катеринку. Она стояла наклонив голову, с покорностью и опаской смотрела на него.
Он искренне удивился:
— Что же ты одна по степи ходишь, Катеринка?
Она еще ниже опустила голову. Почувствовав ее волнение и поняв, что не случайно на Катеринке были новые туфли и голубое платье, Михайло по-дружески взял ее за руку, и они пошли по дороге. Молчали. Лишь один раз Катеринка подняла голову и с мягкой улыбкой посмотрела на него.
Вот так бы им идти и идти неразлучно.
Но приближался час расставанья.
…Михайло снова надолго уедет из дома, и сейчас он, идя по знакомым тропинкам, прощался не только с братом, но и с родителями, с Олесей и Катеринкой, с товарищами.
О родные стежки-дорожки! Как много вы говорите сердцу! Вон та дорога, по которой впервые ехал Михайло с братом в степь. А вон по той дороге, что сбегает с горы, от станции двигался первый рокочущий мотором трактор, а за ним с невероятным шумом катилась огромная толпа сухаревцев. Василя тогда дома не было — он учился в Водяном, а Катеринка была совсем-совсем маленькой.